Людям свойственно сочувствовать жертвам физических уродств (если уродства эти в разумных пределах). Но душевнобольные чаще всего вызывают презрение. В этом есть логика: умственно неполноценные люди меньше кого бы то ни было похожи на нормальных людей. Похожее отношение мы испытываем к трупам. Все, что когда-то было человеком, но перестало им быть, нам отвратительно.

Здесь содержится важный принцип: о степени своей схожести с кем-либо люди судят не по физическим, а по умственным и духовным качествам. Я совершенно спокойно отношусь к консервативному чернокожему американскому адвокату (к его услугам я прибегать не буду по иным причинам), но не могу принять ультралевого еврея ашкеназского происхождения. И дело вовсе не в расизме, потому что настоящие линии разлома проходят не в физической, а в духовной плоскости. Да, раньше это часто было одно и то же, но сегодня, в эпоху межгрупповой ассимиляции и внутригрупповой диверсификации (разрушение групп), этнические и расовые границы более не актуальны.

Американские южане напрасно подвергали негров расовой сегрегации, но они имели полное право на сегрегацию культурную – от чужаков любой расы. В случае Израиля нет никакого смысла отделять евреев от арабов по чисто национальному признаку. Есть немало приверженцев иудаизма, этнически близких арабам (сефарды), равно как и арабов, лояльных еврейскому государству и ценностям монотеизма (друзы) – какой смысл их гнать? А вот говорить о мусульманах как о врагах будет совершенно разумно. Верховному суду недостает последовательности в этом вопросе: он запрещает евреям селиться в арабских деревнях, но требует, чтобы сами евреи пускали арабов в свои деревни.

Что бы себе ни возомнили активисты от судебной системы, каждый человек имеет право на то, чтобы его оставили в покое. А у евреев это не просто право, а религиозная обязанность. Только в культурно однородных общинах люди могут чувствовать себя по-настоящему комфортно. Только в таких общинах может осуществляться правосудие, основанное на здравом смысле. В разнородных обществах правосудие в принципе не может опираться на здравый смысл, потому что у людей, воспитанных в разных культурах, разное представление об этом здравом смысле. Здравый смысл заменяется формальным правосудием, которое действует на уровне общего между всеми группами знаменателя, и таким знаменателем всегда является наименьший, основанный лишь на самых минимальных, самых общих ценностях. В разнородных обществах формальное правосудие неизбежно становится нигилистическим. Лишь один пример: когда консерваторы потребовали запретить продажу порнографии в общественных местах, а либералы не возражали против нее, американские суды просто не смогли найти формальную причину, по которой взгляды одной группы должны навязываться другой. В итоге порнография продается с частичным покрытием, которое, словно бикини, лишь еще больше манит.

Большинство людей согласится, что государство имеет право изолировать душевнобольных, если они опасны для общества. Никому не приятно видеть на улице олигофренов, обливающихся слюной. Мы попросим их изолировать. Жестоко? Пусть так. И по этой же логике мы попросим изолировать опаснейших из всех наших соседей – арабов.

Либералы разрушают культурные ценности под предлогом терпимости к девиациям. Но ведь концепция гражданских союзов и так обеспечивает гомосексуалистам предельную толерантность: они не подвергаются ни преследованиям, ни дискриминации. Однако если мы начинаем называть их партнерства «семьями», мы навязываем их ценности всему обществу, которое вынуждено изменить свое понимание семьи так, чтобы оно удовлетворяло извращенцев. И речь тут вовсе не о небольшом смысловом акценте, а о фундаментальном вопросе: что такое семья? Семья либо служит продолжению рода и потому выполняет важную социальную функцию, либо никакой социальной функции у нее нет и она существует просто ради забавы.

Уроки толерантности в школах являются по сути пропагандой гомосексуализма, потому что он объявляется нормой, а не терпимым и безвредным отклонением. Либертарианство предлагает обнулить культурные ценности общества, и в итоге мы вдруг понимаем, что у нас нет причин запрещать и другие вполне безвредные действия: скотоложство, кровосмешение взрослых, публичное мочеиспускание и т. д. Вседозволенность приводит к появлению произвольных запретов, и вот мы видим, как общества, разрешающие порнографию, начинают запрещать не поддающийся никакому определению «язык вражды». Самым страшным грехом становится критика либеральной политики: кто сегодня осмелится защищать расизм даже в частной сфере?

Ценности – это почти всегда запреты, такова их природа. Но закон требует рациональной аргументации, а рационализировать ценности невозможно. Следовательно, судам приходится запрещать ограничения, вытекающие из ценностей. Когда противники абортов не смогли доказать в суде божественное происхождение человеческой души, судебный истеблишмент отменил законы против абортов как безосновательные. В мире формального правосудия победа всегда за либералами, осуждающими людей с ценностями. С точки зрения либералов, такие люди – поборники неразумных ограничений и антисоциальные элементы. А поскольку часто им ничего не остается, кроме насилия, их еще и записывают в уголовники.

Никакое общество не может существовать без ценностей. Напротив, любое общество всегда возникает на базе какой-то системы ценностей. Демократия и либерализм – это такие же произвольные иррациональные ценности, как религия или гомофобия. Некоторые древние общества могли допускать гомосексуализм, но в них всегда были другие ценности, будь то религиозные или шовинистические.

Государства разрушают ткань общества и другим способом – через социальную сферу. Пенсионное обеспечение разрушает семьи, делая их экономически ненужными. Родители больше не зависят от своих детей и могут позволить себе оттолкнуть их собственным разводом.

Муниципальные проекты, соцобеспечение, доступ к государственным институтам способствуют развитию крупных городов, в которых между людьми больше нет тесных общинных уз. Жителей многоэтажных домов ничто не связывает ни с семьей, ни с соседями. Чтобы как-то заполнить вакуум привязанности, они выстраивают искусственные связи: с госучреждениями, спортивными командами, африканскими получателями своих пожертвований, интернет-сообществами. При этом миллионы жителей одного города могут страдать от одиночества.

Противоестественное исчезновение горизонтальных культурных связей – это конец национальных государств. Мы должны вернуться к небольшим общинам. Поскольку в таких общинах у людей общие ценности, жизнь становится нравственно комфортной. И так совпало, что небольшие и рассеянные общины лучше других приспособлены для выживания в нынешнюю ядерную эпоху.

Религию от науки отличают три вопроса: существует ли Бог, как появилась вселенная и что такое жизнь.

Первое утверждение невозможно ни опровергнуть, ни подтвердить, однако оно отвечает правилу «бритвы Оккама»: Бог – самое простое объяснение наблюдаемых явлений.

Научные объяснения возникновения вселенной граничат с религией, поскольку они не подлежат проверке и оперируют трансцендентными понятиями. Чтобы уйти от проблемы творения, ученые объявляют материю вечной. Интересно, что в Бытии мы читаем об этом же: там используется слово бара, «придать форму», а не просто «создать». Научные представления о вечной материи такие же трансцендентные и недоказуемые, как и представления религиозные. Религия и наука одинаково описывают события, предшествующие Большому взрыву: задержка времени (в Торе не было дня и ночи), бесформенная вселенная (мир в первой главе Бытия), вся материя была преобразована в энергию (согласно Торе, перед Творением дух – поле – витал над хаосом).
Наше определение жизни тавтологично: жизнь – это то, что имеет ДНК. Но мы ничего не можем сказать о том, как неорганические молекулы преобразовались в четкую структуру ДНК или как из двумерной ДНК появляются трехмерные организмы.

Знание часто путают с наблюдением. Благодаря науке мы смогли наблюдать удивительные явления: ограниченность вселенной, материю пространства и времени, результаты Большого взрыва, ДНК. Но что касается всего, что предшествовало Творению, когда не было ни материи, ни времени, мы знаем об этом не больше, чем евреи бронзового века.

И как и тогда, в каждом темном углу нам мерещатся всевозможные предрассудки.

Наказание эффективно в рамках предельной полезности. Если в обществе вообще не будет наказаний, преступность в нем достигнет заоблачных высот. Однако если мы введем наказания и начнем постепенно повышать их строгость, то на уровне преступности такое устрожение почти не скажется. Так почему же Тора предписывает настолько жесткие формы наказаний?
На самом деле большинство христиан практикуют прощение только в теории. Если христианина кто-то обидел, а закон его не покарал, он затаивает на обидчика злобу. Все дело в человеческом менталитете, в естественном желании отомстить. И бессмысленно спорить, хорошо это желание или плохо. Это факт природы, как дождь или секс. Возможно даже, месть является полезным эволюционным признаком, благодаря которому в обществе царит относительный порядок. В законопослушных обществах безопасность добрых христиан зависит от сурового правосудия, заниматься которым приходится христианам не таким добрым.

Наказания Торы не совсем наказания; скорее, это институционализованная, цивилизованная месть. Есть и другие случаи, когда законодатель предпочитает регулирование нереалистичным запретам. Евреям практически запрещено обращать в рабство других евреев, зато использование иностранных рабов почти никак не ограничивается. Многоженство в целом разрешено, но иметь чересчур много жен не позволяется даже царям. Жертвоприношения, столь популярные в языческом мире, в иудаизме аккуратно сведены к минимуму, хотя и разрешены, чтобы дать выход суеверным страхам.

Узаконенная месть – единственный практический способ исполнять заповедь «не держи зла против своего ближнего». Евреи не только имеют право, но и обязаны осуществлять законную месть. С жертвоприношениями действует аналогичный подход: если суеверным язычникам приходилось теряться в догадках, согрешили они или нет, а если согрешили, то достаточно ли приношение для искупления, то у евреев был четкий список всех нарушений и соответственных искупительных жертв. Жертвоприношения позволяли евреям сохранять внутреннее спокойствие по поводу разнообразных прегрешений; наказания выполняли эту же функцию, только в отношении кровной мести.

Сегодня принято считать древних людей жестокими варварами, однако их весьма беспокоила нравственная подоплека наказания. Не зря в Торе мы не раз встречаем слова: «Их [нарушителей] кровь – на них». Иными словами, совершающий наказание не виновен в их смерти.

Верховный суд США сначала отменил смертную казнь по причине ее произвольности: разница между заключением и смертью отличается от разницы между разными сроками заключения. Преступник должен четко понимать, чем он рискует, совершая преступление. Три тысячи лет назад в Торе уже был прописан аналогичный принцип: никакой произвольности при назначении серьезного наказания. Крайне важно, чтобы потенциальный приговор был известен преступнику заранее. Судья действует как орудие Бога, у него нет свободы воли в вынесении приговора, он не может поддаться раскаянию. Точно так же Тора не оставляет места для прощения на личном уровне. Нарушитель всегда должен быть наказан, без исключений и смягчающих обстоятельств. В случае убийства свидетели – обычно родственники жертвы – обязаны лично казнить убийцу. Тем самым они и получают право на месть, и сами освобождаются от кровной мести другого клана, поскольку исполняют волю Бога.

Другая проблема с прощением в том, что, как любая теория, она становится неприменимой в крайних ситуациях. Вряд ли кто-то всерьез хочет прощать террористов, серийных убийц или терроризирующих население бандитов. Возможно, многих преступников прощение действительно исправит, но всегда найдутся беспринципные подонки, которые начнут совершать больше преступлений или более серьезные преступления. Таким образом, прощение увеличивает уровень преступности среди самых отъявленных преступников. Да, не исключена ситуация, при которой смиренный, но нравственно сильный христианин может остановить грабителя. Во-первых, здравомыслящему человеку сложно ограбить кого-то, кто не хочет вредить ему из принципа, а не из слабости. Во-вторых, противоестественно нападать на кого-то, кто сильнее тебя, в том числе сильнее нравственно. Однако со временем преступники поймут (или убедят себя), что христиане не нравственно сильны, а просто физически слабы, и начнут грабить их без всяких зазрений совести.

Конечно, месть тоже теория и тоже не работает при приближении к границам. Мы не хотим наказывать сироту за кражу хлеба, пусть даже он и не умирает с голода. Наказывать Игаля Амира нам не хочется тем более. Однако в еврейской и христианской ситуациях крайние случаи отличаются друг от друга: в первом случае общество по большей части стабильно, тогда как во втором ему угрожает опасность. Если оштрафовать сироту или сделать из Игаля мученика, общество серьезно не пострадает. Найдется кто-нибудь, кто заплатит за сироту штраф, а Игаля через много лет будут восхвалять в школьных учебниках. Однако если представить себе бескомпромиссно христианское общество, его быстро уничтожат преступники.

Всегда приятно верить, что твоя теория работает в универсальном масштабе. Но чтобы внедрить в Ливане, Израиле и Палестине либеральную ненациональную демократию американского типа, население и ситуация в этих странах должны быть такими же, как в Америке. И это не говоря уже о том, что даже в Америке демократия, либерализм и этническое равенство существуют только в академических умах, а в жизни имеют свои пределы.

Если в животном мире столько разнообразия, могут ли народы быть одинаковыми? Можно предположить, что внутривидовое различие среди людей больше, чем среди животных потому, что у нас больше вариантов поведения. Сторонники национального единообразия возражают, что разумные люди всегда перенимают самые выгодные поведенческие модели; следовательно, человечество стремится к единообразию. Если бы это было так, мы бы наблюдали, что шведы постепенно перенимают американскую модель рыночной экономики. Но даже если предположить, что все люди одинаково развиты умственно, их понимание выгоды все равно будет сильно различаться.

Можно предположить, что чем общество богаче, тем слабее в нем национальные ценности, поскольку граждане от духовных благ переключаются к материальным. Однако есть веские эмпирические свидетельства в пользу того, что когда общество удовлетворяет свои материальные нужды, оно начинает удовлетворять духовные, нередко с помощью разных экзотических учений. Американцы происходят от предприимчивых эмигрантов, поэтому предприимчивость у них в крови. Шведы, не менее образованный народ, считают социальную обеспеченность и стабильность более важной, чем личное обогащение. Ценности же африканских обществ, измученных западным консумеризмом и гуманитарной помощью, вообще часто непонятны западному наблюдателю.

Иностранные наблюдатели редко способны понять национальный менталитет другого народа. Когда мы видим сверхвежливых японцев, нам сложно представить их беспощадными солдатами. Когда к делу подключается умная пропаганда, национальные черты могут вырастать до невообразимых размеров. Видя, как палестинцы мирно продают свои лепешки, какой турист может представить их в ревущей от ненависти толпе, выходящей из мечети после пятничной молитвы?

Народы разные, и попытки распространить на всех одну и ту же политику обречены на провал. В периоды национальных кризисов эти отличия даже усиливаются. Попытка навязать нации политику, не подходящую для этой нации, – это гарантированное фиаско. Именно благодаря демократии к власти в Ливане пришла «Хезболла». Именно благодаря либерализму в Палестине не стало тех военных и тоталитарных препятствий, которые мешали усилиться ХАМАСу. Попытка сделать Израиль ненациональным государством – это одновременно крах еврейского государства.

Красоту можно охарактеризовать как позитивную редкость. Мы считаем красивым наиболее выдающееся: мы любуемся высокими горами, а не каждым холмиком. Но некрасивые вещи тоже редки, поэтому красивыми мы считаем только те характеристики, которые воспринимаем как позитивные. Такой характеристикой может быть, например, сила, мощь: мы восхищаемся могучими горами и безбрежными океанами. Другой пример – дороговизна: как бы нам ни нравились простые полевые цветы, но они не идут ни в какое сравнение с дорогими розами и орхидеями. Еще пример – здоровье. В эпоху Возрождения полные женщины считались здоровыми; считалось, что они хорошо питаются и не болеют. Как следствие, возникла мода на полных женщин. Сегодня ситуация прямо противоположна: здоровыми считаются худые женщины, потому что они занимаются фитнесом, правильно питаются и опять-таки реже болеют – стало быть, и не полнеют. Сто лет назад преуспевание ассоциировалось с бледной кожей, поскольку именно такие люди имели высокий уровень жизни и не работали до изнеможения на открытом воздухе. Сегодня же преуспевание ассоциируется с загорелой кожей, потому что ее обладатели ездят на горнолыжные курорты зимой и морские – летом, у них достаточно времени загорать, достаточно денег на солярий и т. д.

С красотой также связано чувство благоговения. Вспомним, как проходят митинги и массовые выступления – явления огромной красоты. Люди демонстрируют и физическую силу, и материальные ресурсы, и социальную жизнеспособность своих идей.
Теперь понятно, почему модное считается красивым. Модные вещи относительно дорогие, популярные, выдающиеся.
Красоту можно описать и иначе – как исключительно сильную манифестацию жизненной силы.

Эволюция основана на способности более приспособленного индивида оставлять более многочисленное потомство. Это достигается либо большей численностью потомства, либо лучшей выживаемостью. Количество выгодных свойств увеличивает численность населения, что в конечном итоге выгодно обществу. Сейчас же происходит прямо противоположное: в цивилизованных странах государственное социальное обеспечение отбивает у интеллектуально развитого населения желание рождать детей. Абсурдный моралистический запрет многоженства мешает особенно успешным мужчинам иметь больше детей. В нормальном, естественном обществе особенно успешные мужчины вступают в полигамные союзы с самыми привлекательными женщинами и максимизируют свой вклад в генофонд общества. Это может показаться жестоким, но это эволюция. Эволюция – штука жестокая, спросите у вымерших видов.

Ограничивая распространение полезных признаков, нынешняя политическая система способствует размножению проигравших. Только подумайте, насколько контрпродуктивна с эволюционной точки зрения международная экономическая помощь: она поощряет ту самую неэффективность, на устранение которой направлен весь естественный отбор. Неэффективное африканское население множится, как на дрожжах, а европейское – сокращается. Интеллект в современном обществе стал более важным эволюционным признаком, чем грубая сила, но минимальная заработная плата и терпимая иммиграционная политика поставили примитивную рабочую силу выше интеллекта. Высокая рождаемость в примитивных сегментах населения закрепляет распространение антиэволюционных признаков.

Вовсе не гуманизм является причиной такой политики. От Платона до Руссо и Ленина левые были далеки от гуманности, это были весьма жестокие люди. Нет, здесь только и исключительно стремление к примитивизму. Как Платон и Пол Пот превозносили патриархальные общества, так и западные левые сегодня рады ордам варваров-иммигрантов и росту населения Африки. Радикальный ум радуется только примитивизму.

Нет никакой необходимости брать пример с немцев и вводить программы отбора или убивать слабоумных. Но государство по крайней мере не должно способствовать размножению неэффективных индивидов. В краткосрочной перспективе это обременяет общество экономически, в долгосрочной – вредит ему генетически.

Поведенческая эволюция пережила регресс. Всю историю крупные общества соревновались друг с другом в разных поведенческих моделях. В итоге победила модель Просвещения. Сегодня же голливудские ценности распространились на весь мир. В этом смысле больше нет ни грека с варваром, ни христианина с мусульманином. Глобализация СМИ привела к тому, что все люди на планете относятся к одному поведенческому типу. Больше нет дифференциации социальных моделей: все общества исповедуют консьюмеризм и склонны к социальному государству. Материал для общественной эволюции или полностью устранен, или выжат на общественную периферию.

За миллионы лет эволюции человеческое общество, – да и, видимо, все животные тоже – преобразовали оптимальные поведенческие шаблоны в автоматические реакции. Когда мы в чем-то не уверены, мы смотрим, как это делают другие. Когда нам предлагают что-то хорошее, мы что-то делаем в ответ из благодарности. Когда мы выбираем путь, мы стараемся не сходить с него. Маркетинг присвоил эти автоматические реакции и начал паразитировать на них. В результате древнейшие поведенческие шаблоны оказались дискредитированы.

Серьезные изменения происходят и в области полового отбора. Все сложные организмы, будь то рыбы, птицы и животные, организованы таким образом, что самцы конкурируют за самок. И только у людей и только сейчас эта ситуация поменялась на 180 градусов: эмансипированные женщины конкурируют за экономически привлекательных – стало быть умных, стало быть эволюционно конкурентоспособных – мужчин.

С эволюцией есть одна серьезная биологическая проблема. При увеличении сложности организма уменьшается вероятность размножения отдельных мутаций. Как известно из кибернетики, чем стабильнее сложная система, тем больше она сопротивляется отклонениям. Перья были важным эволюционным преимуществом у маленьких динозавров, но современному человеку волосяной покров уже не нужен, сколько его ни отращивай. В таких чрезвычайно сложных организмах, какими являемся мы с вами, ни один отдельный признак, и особенно физиологический, не является настолько важным, чтобы создать какое-то значимое эволюционное преимущество. Видообразование и естественный отбор наглухо увязают в невероятной сложности современных организмов. Еще больше усложняет ситуацию технология, позволяющая компенсировать недостатки: при большом наличии недорогих очков острое зрение уже не является эволюционным преимуществом. Исключение может представлять мозг, но современные общества начали карать за интеллектуальное превосходство: прогрессивное налогообложение, запрет многоженства и т. д.

Видообразование попросту остановилось. В течение всей истории эволюции люди жили изолированными общинами, в которых полезные признаки воспроизводились и оттачивались до совершенства. Сегодня этого больше нет, потому что глобализация уничтожила изоляцию общин. Урбанизация, при которой дети быстро покидают родителей, препятствует передаче редких навыков. Шаманы и предсказатели будущего умирают и не оставляют учеников.

Некоторые эволюционные процессы повернулись вспять. В течение всей истории естественный отбор благоприятствовал тем генам, которые увеличивали активность и скорость воспроизводства в молодом возрасте и резко сокращали продолжительность жизни после окончания репродуктивного возраста. Сегодня этот возраст начинается в районе 30 лет, и естественный отбор приведет к тому, что репродуктивная функция будет заканчиваться в более пожилом возрасте. Такие мутации будут возможны только за счет молодых. Продолжительность жизни будет расти, но люди до самых 30 лет будут инфантильны.

В мире животных естественный отбор тоже замедлился или, во всяком случае, повернул куда-то в другую сторону. Взять бизонов: очень эффективные животные, хорошо приспособленные к холоду и жаре, однако появление дешевых ружей быстро поставило их на грань вымирания. Для других живых существ выживание зависит уже не столько от приспособленности, сколько от расположения человека: белугу слишком любили, а малярийного комара слишком ненавидели, но результат один и тот же – вид поставлен на грань вымирания. Лучше других адаптируются вирусы: биологическая простота и очень короткий срок жизни резко повышают вероятность благоприятных мутаций. Однако даже они бессильны перед индустрией антивирусных препаратов.

Некоторые эволюционные изменения становятся медленнее. За последние триста лет средняя продолжительность жизни увеличилась более чем вдвое, но при этом возраст деторождения тоже увеличился и размер семьи уменьшился. Это резко снизило число возможных мутаций, хотя этот эффект можно нейтрализовать, увеличив численность населения. Но сейчас для естественного отбора просто нет побуждающего толчка, поскольку люди научились защищаться практически от всех естественных угроз: от холода – одеждой, от жары – кондиционерами, от бактерий – лекарствами и т. д.

Эволюционные изменения принимают необычные формы. Всю историю ум давал очень мало преимуществ, гораздо больше давала сила. Сегодня же самые умные люди встречаются в университетах и интенсивно перемешиваются. Если бы речь шла не о людях, а о собаках, биологи могли бы предположить, что подобный естественный отбор быстро создаст генетическую касту умных людей, лучше других приспособленных к технологической экономике; иными словами, популяция расслоится по признаку интеллекта.

Замедление естественного отбора можно компенсировать искусственными биологическими улучшениями. Добрачные генетические тесты, хирургическая коррекция дефектов плода, генетическая инженерия – все это может существенно ускорить прогресс человеческой расы.

Сто пятьдесят лет назад биологи доказали ложность истории о сотворении. В наши дни, их теория утрачивает свою силу.

Большие государства утратили значимые преимущества перед малыми. ВТО сократила таможенные функции и снизила значимость бестарифной торговли на большой территории, что раньше было возможно только в мегагосударствах. А из-за терроризма в таких государствах не стало гарантий безопасности.

Чтобы мегагосударства превратились в культурно однородные образования, потребуется какой-то фундаментальный сдвиг. Простой эволюционный процесс население переварит, и существенных изменений не произойдет. Экономический спад из-за роста перераспределения тоже ничего не решит. Развитию автономии слишком сильно мешает общегосударственная таможенная политика и регулирование местных традиций в федеральных судах.

А вот серьезные проблемы с безопасностью вполне могут сыграть решающую роль. Во Вторую мировую войну страны не использовали отравляющие газы из-за боязни взаимной эскалации, из-за которой обеим сторонам пришлось бы воздержаться от участия в войне. Сегодня по этой же причине маловероятно применение ядерного оружия, причем вне зависимости от степени опасности. Самое большее, чего можно ожидать от ядерного оружия, это создание непроходимых зон для армии противника. Однако террористы будут использовать это оружие по максимуму. В итоге отдельным районам ничего не останется, кроме как провозгласить нейтралитет; скажем, город Сан-Франциско запретит призыв в армию США.

Этому сценарию может помешать прогресс в области радиоактивных детекторов, которые позволят на расстоянии определять наличие ядерной бомбы даже в трюме судна.

Когда любой район сможет самостоятельно установить средства ПВО, а его население станет богатым и невоинственным, в крупных государствах просто отпадет необходимость.

В политическом отношении весь цивилизованный (имеющий оружие) мир перешел к демократии, крайне нестабильной системе правления, которую заинтересованные группы стараются всячески разрушить. Это беспрецедентная ситуация: истории известны падения отдельных правительств и государств, но никогда – целого политического строя. Нечто подобное произошло в Европе, когда варвары постепенно завоевали Римскую Империю.

В экономическом отношении Запад утратил трудовую этику. В Америке производительная промышленность уступила место спекуляциям, которые там принято называть «финансовыми услугами». В Европе стали нормой четырехдневная рабочая неделя и скрытая безработица в десятки процентов. По всему европейскому континенту государственный долг и пенсионные обязательства давно вышли за все разумные рамки.

В демографическом отношении государство благосостояния уничтожило нуклеарную семью. Сегодня в пожилом возрасте люди зависят не от семьи, а от государства. Глобализация еще больше разделила детей и родителей. Пока дети живут с родителями, они – экономическое бремя, а когда они уезжают, с ними прерываются и экономические, и духовные связи. А раз так, тогда какой смысл их заводить? Из-за роста пенсий и стоимости здравоохранения для пенсионеров государство вынуждено привлекать в страну иммигрантов. Благодаря фальшивому либерализму у них появляется возможность остаться в стране навсегда. Сегодня в Западной Европе не так много мусульман в отношении к населению в целом, однако их уже больше, чем евреев в 1930-х годах перед Катастрофой. Их ассимиляция вряд ли решит проблему: евреев сильнее всего ненавидели именно тогда, когда они пытались ассимилироваться. Когда чужаки просто живут под боком, это еще куда ни шло, но нет ничего хуже, когда эти чужаки активно проникают в ткань общества. Кроме того, ассимиляция на пару поколений отстает от иммиграции: мусульмане станут угрожающе большой группой в Европе задолго до того, как у них появится возможность ассимилироваться.

Разговоры о закате нравственности беспочвенны, потому что такие разговоры ведутся в каждом поколении. Но необычно другое: частный цинизм к общественным ценностям уступил место институциональному нигилизму. Никогда в истории интеллектуальная элита не требовала от населения отказаться от коренных ценностей, не предлагая ничего взамен.
Эти тенденции приобрели глобальный размах с развитием транспорта и коммуникаций. Носители противоположных взглядов вытеснены в Интернет и не в состоянии организовать более-менее серьезное движение. Пропаганда заставляет людей верить в навязанные извне ценности, а потребительская культура развращает и отбивает желание противостоять этим ценностям.

Люди стали беспрецедентно иррациональны: привыкший к государственным подачкам, погруженный в виртуальный мир Голливуда, воспитанный в идеях либерального идеализма, зомбированный прессой, современный человек готов принять любые верования, сколько угодно ложные. Раньше ложные верования быстро разбивались о камни жестокой реальности, но сегодня экономические (социальное обеспечение) и интеллектуальные (пропаганда) гарантии позволяют населению поколениями верить в ложные ценности.

Государству нужны иррациональные подданные. В прошлом самое иррациональное из всех видов человеческой деятельности – война – имело хотя бы видимость рационализма: солдаты рисковали жизнью ради денег и банального грабежа. Однако сегодня, в эпоху призывных армий и торжества либерализма, им приходится рисковать жизнью ради «идеалов». Конфликтующие идеалы (или идеологии) примирить сложнее, чем религии. Именно конфликты идеалов привели к самым кровопролитным столкновениям в истории – мировым войнам двадцатого столетия. Добавьте в эту взрывоопасную смесь высокие технологии, и Армагеддон на пороге.

Как и экономические кризисы, политические конфронтации не подавляются бесследно. Они создают почву для мега-конфликтов, когда все отложенные проблемы разом взрываются.

Меня всегда поражало, насколько близко к полной гибели человечество было во время Холодной войны. Советские генералы были глупы, воинственны и раболепны, они бы пошли за первым сумасшедшим генсеком коммунистической партии, решившим нажать на красную кнопку. Мусульманские диктаторы пока не владеют апокалиптическими арсеналами, однако обратите внимание: если даже Пакистан без большого труда создал свыше пятидесяти бомб, то у Ирана и Египта куда больше возможностей. Иногда приводится контраргумент: у них нет средств доставки. Современные противоракетные системы и лазерные перехватчики смогут остановить любую ракету, запущенную в мусульманских странах. Однако мусульмане и не будут запускать ракеты. Вместо этого они доставят боеголовки во вражеский город в грузовых контейнерах и удаленно приведут их в действие с помощью SMS. У любой оборонной системы есть свои уязвимости, и решительный враг всегда найдет способ ими воспользоваться. Можно составить такое уравнение: тотальное уничтожение, помноженное на слегка превышающую ноль вероятность преодоления оборонных систем.

Чисто формально разрушение не будет тотальным: типичная ядерная бомба обладает радиусом поражения в несколько квадратных километров. Однако разрушение будет де-факто тотальным в том случае, если целью станет жизненно важная инфраструктура. Само по себе это еще не конец света: даже несколько сот мусульманских ядерных бомб не способны уничтожить страну размером с США.

Война между мусульманскими странами и Западом весьма вероятна. Рано или поздно мусульмане однозначно получат ядерное оружие, а через несколько десятилетий какой-нибудь лидер однозначно его применит. Он может ударить по Америке, а может и не ударить, однако есть гораздо более близкая цель – Израиль. Когда библейские пророки предсказывали, что битвы Армагеддона произойдут в Израиле, они еще не знали, что наша страна будет расположена аккурат на границе двух враждебных цивилизаций. История подтвердила их пророчества.

Израиль – очень лакомый кусочек для мусульман. Они понимают, что Запад не будет мстить за евреев, как он не стал мстить за Катастрофу. Против Запада мусульманские ядерные арсеналы бессильны, но против Израиля – более чем достаточны. Системы ПРО в Израиле непригодны, потому что сирийские С-400 могут сбивать наши ракеты-перехватчики. Израиль просто слишком мал для обороны с помощью ПРО.

У нас есть только одна надежда – более чем вероятная угроза уничтожения любой мусульманской страны, которую мы подозреваем в разработке ядерного оружия.

Много лет назад я бы сказал, что добрые евреи могут уединиться в закрытых общинах и поселениях, и пусть враги разрушают страну. Сегодня это уже невозможно. Даже такие закрытые поселения как Ицхар и Кфар-Тапуах погрязли в проблемах с арабами, которых подстрекают еврейские левые, причем и военная администрация, и суды встают на сторону палестинцев. Верховный суд разрешил арабам покупать недвижимость в еврейских общинах, и теперь даже изолированные еврейские деревни Галилеи пытаются защититься от новых арабских поселенцев. Ни полиция в Галилее, ни армия в Иудее и Самарии не защищают еврейские деревни от арабских преступников и террористов. Суды делают все, чтобы селяне не могли обороняться. Ной мог попрощаться с грешной землей и подняться в ковчег; мы это сделать уже не можем.

Нет, наше добро должно быть основано на ненависти. Добро не объединяет людей; единственный общий знаменатель для крупных групп – ненависть. Это нормально и правильно: Тора предписывает евреям ненавидеть идолопоклонников в своей среде, казнить нарушителей еврейских ценностей, презирать и осуждать преступников. Еврейское слово «ближний» родственно слову «зло»: мы объединяемся с одними людьми против других. Единственный вид добра, действующий в крупном масштабе, – это ненависть к врагу. При Иисусе Навине евреи ненавидели враждебных туземцев, Маккавеи ненавидели еврейских предателей-либералов, сотрудничавших с эллинистами, а ранние левые кибуцники ненавидели арабов. Ненависть – это единственная известная форма массовой страсти, устойчивая в долгосрочной перспективе. Бесстрастные нации никогда не побеждают; британские завоевания осуществлялись корпорациями.

Разница между правыми и левыми евреями вовсе не в отношении к насилию. Левые евреи вершили насилие, чудовищное даже по современным израильским меркам. Насилие Бен-Гуриона качественно превосходило терроризм «Иргуна». Разница между насилием левых и правых лежала в области отношения к правящим кругам: если левые вершили насилие под руководством государства, то правые традиционно занимали антигосударственную позицию. Санкционированным насилием занимались не только кибуцники, но и еврейские партизаны в Европе во время Катастрофы.

Израильские правые, напротив, всегда прибегали к насилию с опаской, как будто совершали преступление. Насилие правых всегда было очень скромным: они убили гораздо меньше арабов, чем левые. В 1940-х годах Бен-Гурион выступил против еврейского терроризма по одной-единственной причине: он накалял страсти с британцами, не предоставляя взамен существенного военного преимущества. Вопреки мифологии правых, Иргун и Лехи сыграли малую роль в изгнании британских оккупантов – арабы доставляли Англии куда больше хлопот, чем все евреи, вместе взятые.

Прославленный Авраам Штерн занимался, в основном, тем что вечно прятался. В отсутствие реальных результатов, Бегин превратился в демагога, причем беспринципного. После того, как он вел полномасштабную политическую войну в Кнессете против немецких репараций, Бегин продолжил принимать их, став премьер-министром. В конце концов он отдал Синай. Правые политики нуждаются в признании: Бегин, Шамир и Шарон подчинились требованиям левого истеблишмента. Даже крутые израильские евреи сохраняют свою традиционную еврейскую неуверенность, а положение правых ненадежно вдвойне, поскольку они выступают против истеблишмента. Как только международный макро-истеблишмент более-менее вежливо надавливает на них, они тут же готовы к любым уступкам.

Нам не нужно истеричное насилие правых. Нападение на одного-двух арабов, разрушение нескольких дунамов их полей или оливковых деревьев ничего не решает, зато возмущает большинство евреев. Есть только два вида насилия, равно приемлемого и необходимого: низовое насилие, когда против арабского врага выступают еврейские народные массы, и насилие, молчаливо санкционированное правительством. По сути дела, это не два вида, а один. Вот почему проблема не в арабах, а в правительстве. С достойным правительством мы сможем положить конец арабской проблеме в считанные дни. Плохое правительство раздувает проблему арабского терроризма, чтобы отвлечь внимание от собственной политики, ведущей еврейское государство к краху.

Правые постоянно проигрывают схватку с государством из-за собственной нерешительности. Они никак не могут обозначить своих оппонентов: евреи это или вероломные враги? Отсюда и отказ от использования огнестрельного оружия, и избегание серьезных конфронтаций. Когда одна сторона использует полицейские ресурсы государства, а другая противостоит эвакуациям с сомнением и нерешительностью, исход предопределен.

Ненависть требует одновременно и враждебности, и практических способов ее реализовать. В отличие от рабби Кахане, я бы никогда не избегал гражданской войны между евреями; в ситуациях, подобных нынешней, гражданская война – наш долг.