Когда в индийском городе Бхопал на заводе компании «Юнион карбайд» произошла катастрофа, унесшая тысячи жизней, мать Тереза прилетела туда на самолете этой компании и просила местных жителей проявить прощение – проще говоря, не подавать на компанию в суд.

Прощение – любимое дитя угнетателей. Неудивительно, что многие страны с энтузиазмом восприняли христианское учение о прощении: правители могут предавать своих поданных всем превратностям войн и налогообложения, а затем просто сказать: извините. Часто прощение оправдывается воображаемыми узами, якобы связывающими деспотов и народ: они принадлежат к одной нации, работают ради общего блага и прочая подобная чушь.

Для демократических государств прощение еще более опасно, потому что в таких государствах политик обязан быть демагогом. Политики лгут своим избирателям, говоря им то, что они хотят услышать, и затем все делают по-другому. Возьмем Рабина: во время избирательной кампании он обещал принять к арабским террористам самые жесткие меры, а сам в то же время тайно пообещал Арафату подписать соглашения Осло в обмен на арабские голоса. Рабин со всех точек зрения был виновен в злоупотреблении доверием, в предательстве своего долга перед еврейским большинством, в пособничестве врагу, которое привело к массовым убийствам евреев во время интифады Осло. Однако истеблишмент осудил его справедливую казнь рукой Игаля Амира и потребовал простить все его преступления против евреев. Такое же отношение и к Ариэлю Шарону, которому предлагают простить высылку жителей Гуш-Катифа и передачу Газы ХАМАСу ради его былых заслуг. Большинство израильских политиков виновны в тяжелейшем злоупотреблении доверием своих избирателей, и прощение в их отношении – просто способ сохранить существующий режим.

Отдельные нечистоплотные раввины тоже принялись петь хвалебные оды правительству, уча евреев, что нужно соблюдать все законы страны и сотрудничать с правительством, что нельзя ненавидеть друг друга и т. д. Однако Тора ясно говорит: “Не следуй за большинством на зло”. Чтобы соблюдать законы страны, эти законы не должны быть грабительскими (сильно ухудшать жизнь евреев) и злыми (противоречить Торе). Если эти условия не соблюдаются, мы обязаны нарушать эти законы и даже бороться с ними. Запрет ненависти применяется только к порядочным евреям, а о непорядочных псалмопевец сказал: “Разве я не ненавижу, о Господи, тех, кто ненавидит тебя?” Запрет мстить другому еврею применяется только при наличии работающей судебной системы, которая занимается правонарушителями. Очевидно, что этого нет в современном Израиле, где левые суды уже давно спелись с нашими арабскими врагами.
Альтернативой прощению является справедливость. В наших обстоятельствах справедливость не имеет никакого отношения к судам.

Многие ошибочно увязывают эту идею Рамбама с библейской притчей: «Не давай мне ни бедности, ни богатства, чтобы я не вопросил в гордости: „Кто такой Бог?“ – и не начал красть и осквернять его имя». Но царь Соломон говорил о материальных вещах, которые действительно отвлекают от трансцендентных ценностей. Однако уже в Песне песен тот же Соломон мечтает о красивой девушке, а царь Давид в псалме восхваляет рвение по Богу. Ницше был прав в том, что нет ничего лучше рвения: кто может осудить любовь, самое ревностное чувство из всех?

Однако наше государство не приветствует рвение и культивирует покорность и умеренность. Можно вспомнить, что общество так потряс суд над Эйхманом, что правительство уже не хотело судить другого известного нациста, Менгеле, и даже отказалось от предложения Парагвая о его экстрадиции.

Раввины предпочитают управляемую умеренность. Сегодня рвение рабби Акивы, поддержавшего восстание Бар-Кохбы, уже немодно. В книгах Иосифа Флавия евреи предстают народом, исполненным рвения: они постоянно ссорились с римскими оккупантами по религиозным вопросам, евреи Диаспоры шли на поддержку своих иудейских соплеменников, не боясь по дороге сжечь пару языческих городов. Века преследований сделали евреев истеричными, что тоже недалеко от рвения. Евреи клали здоровье и жизнь на алтарь любой идеи, от коммунизма до антиапартеида. Если судить по кумранским свиткам, евреи всю свою историю питали сильные мессианские ожидания, и преследования только усилили их.

Настолько разные евреи, как отчисленные из ешив хулиганы, богобоязненные раввины и леваки вполне могут объединить свое рвение во имя общей цели, если только она достижима. Например, можно очистить Землю Израиля от наших врагов.

Наказание обычно имеет три задачи: отомстить преступнику, возместить жертве ущерб и не допустить повторное преступление данным преступником или другими членами общества. Однако и в древности, и сегодня на первый план часто выходит только первый компонент, а два других лишь маскируют наказание в соответствии с рациональными и моралистическими соображениями.

Рациональное возмещение во многих случаях невозможно. Тора требует наказывать за воровство штрафом, в 2–5 раз превышающим причиненный ущерб. Это своего рода профилактическое наказание за другие, нераскрытые преступления. Однако сумма компенсации почти никогда не доходит до жертвы преступления по той же причине, по которой остаются нераскрытыми большинство краж. В современной юриспруденции воров не штрафуют, а сажают в тюрьму, поэтому компенсации нет вообще. Компенсации неприменимы и в случае с тяжелыми неизлечимыми увечьями. Если в Америке принято выплачивать за производственные травмы не один миллион долларов, обычный преступник даже близко не сможет заплатить подобную сумму своей жертве.

Наказание не имеет отношения и к предотвращению преступлений на личном уровне. Представим, что на острове находятся двое мужчин и одна женщина. Один мужчина изнасиловал женщину, и она утопилась в море. Поскольку других женщин больше нет, вопрос о предотвращении рецидива не актуален. Однако большинство из нас все равно будет настаивать, что преступника нужно наказать.

Представление о социальной профилактике зависит от того, обладает ли наказание устрашающим воздействием на потенциальных преступников. Строгих доказательств этому пока нет, да и вряд ли возможно вообще провести подобное исследование. Между разными городами и странами слишком много различий, что делает невозможным адекватное сравнение. Но существуют веские косвенные доказательства против профилактической эффективности наказания. В средневековой Европе и многих современных мусульманских странах наказания весьма жестокие, однако уровень преступности в среднем выше, чем в современных западных странах. Эффективность наказания очень слабо зависит от его суровости: скажем, если заменить годовое тюремное заключение на отрубание рук, это очень слабо скажется на уровне краж. А представим теоретически, что ученые неопровержимо доказали полное отсутствие связи между наказанием и уровнем преступности: неужели мы тогда начнем прощать всех преступников? Конечно же, нет. Таким образом, наказание не служит предотвращению преступлений на уровне общества.

В Левите 19:18 запрещается мстить «детям твоего народа», но не иностранному врагу. Кроме того, речь идет только о личной мести: в межличностных отношениях нужно воздерживаться от мести, потому что такими вопросами должна заниматься судебная система. И только если судебная система не справляется, людям разрешается взять правосудие в свои руки: так, если виновный в непредумышленном убийстве покидает город убежища (старейшины не смогли его удержать), мститель за кровь имеет право убить его.

Если из наказания удалить компонент мести, оно становится непонятным и отталкивающим. Когда родственник жертвы хочет убить его убийцу, это естественно, понятно и приемлемо. Когда же общество сажает убийцу в стерильную камеру смертников, а казнь совершается безучастно и опять-таки стерильно, это лишает казнь ее главного смысла – мести. Бессмысленная, оторванная от человеческой жажды справедливости казнь уже не месть, а отталкивающее убийство.

В Торе, казнь преступника удаляет нечистоту из общества. Нечистое общество подверглось бы каре от Бога, поэтому казнь выполняет функцию социальной защиты. Но более важно, наказание подчеркивает желание общества поддерживать заповеданное ему правосудие. В Торе, термины «правосудие» и «праведность» синонимичны; праведность заключается в адекватном наказании преступников. Наказание восстанавливает праведность общества, нарушенную преступлением. Здесь видно точное соответствие между преступлением и наказанием: на сколько преступление отклонило общество от праведности, на столько же наказание должно его вернуть в изначальное состояние.

Вспомним, что многим не нравится, что за относительно мелкие преступления сажают на длительные тюремные сроки. Считается, что это «несправедливо». В данном случае под справедливостью понимается соотношение между преступлением и наказанием. То есть, все понимают и согласны, что преступлению соответствует пропорциональное наказание. Именно это и есть месть.

Обязанность бороться со злом зависит от наличия возможностей для борьбы.

Нет смысла пытаться исправить все ошибки. Классическим примером этого является отношение Меира Кахане к апартеиду и борьбе с ним: он считал апартеид отвратительным, но при этом подчеркивал, что евреи не должны свергать единственный режим, подлинно дружественный к Израилю, чтобы привести на его место антисемитское черное правительство. Мне кажется, рабби Кахане не был до конца искренен в своей критике апартеида: как евреи изолируются от арабов Западного берега, так же и буры имели право изолироваться от бантустанов.

Лично меня совсем не волнует проблема Дарфура, она касается меня не больше, чем автомобильная авария в Китае или племенной конфликт в Полинезии. Заметьте, вы инстинктивно подумали: как он может сравнивать такие вещи? Но ведь правда, в чем разница между племенным конфликтом в Полинезии и Дарфуром? Разница только одна, и она субъективна: годы промывания мозгов прессой превратили Дарфур чуть ли не в члена семьи каждого дома, а его жителей – в соседей, которым нужно помочь и посочувствовать. В мире постоянно происходят страшные преступления и стихийные бедствия, гораздо более серьезные, чем Дарфур, но о них не знают почти никто. Большинство людей если что-то и слышали о Дарфуре, то только его название. Мало кому известно и то, что этот конфликт длится уже не один век, а в настоящий момент мы наблюдаем просто очередную фазу противостояния, причем начало ее как раз то племя, которые сейчас подвергается репрессиям.

Масштаб этого конфликта неизвестен. Утверждения о сотнях тысяч погибших не могут соответствовать действительности: когда обе стороны вооружены и рассредоточены, а война ведется примитивными методами, достигнуть таких потерь крайне сложно. Во-вторых, многие подсчеты специально завышаются. В-третьих, на смертность влияют и другие, естественные факторы, типичные для африканского континента в целом. Важно понять, что цивилизованный мир не может помогать африканцам вечно: они настолько размножились на западной гуманитарной помощи, что содержать их дальше уже невозможно. Речь идет о пустыне, которая не в состоянии обеспечить постоянно растущее население. Проблемы с продуктами питания можно частично решить с помощью современных технологий, но кардинально решить проблему воды не удастся в любом случае. Заявления «экспертов по правам человека», что суданские ополченцы уничтожают в регионе колодцы, абсурдны, поскольку колодцы эти небольшие, их много, и всегда можно выкопать новые. Проще поверить в то, что там происходит типичное для Африки явление: местные шайки захватывают колодцы и берут с местного населения плату за их использование. Конечно, это тоже очень плохо, но из Вашингтона эту проблему не решить никак.

На самом деле решить проблемы Дарфура вообще вряд ли возможно. Судан слишком закрытая экономика, чтобы ее можно было наказать за счет санкций. И наоборот, чем истеричнее Запад осуждает предполагаемые зверства, тем сильнее Судан поддерживают арабские страны. Ввести в Судан миротворческие войска Запад не может, поскольку, согласно хартии ООН, для этого нужно разрешение суданского правительства. Военные меры нереалистичны: Америке будет крайне сложно контролировать Судан, он слишком большой и наводнен мусульманскими террористами. Массово завозить в регион продукты питания не получится: транспортные расходы будут астрономическими, да и местные бандиты в любом случае будут продавать продукты за деньги. Абсурдность нынешних мер видна уже из того факта, что «гуманитарную помощь» в Дарфур доставляют чартерными рейсами, из-за чего она становится дороже золота. Если просто раздать хотя бы часть этих денег местному населению, они преспокойно откупятся от суданских ополченцев и сами закупят нужные им продукты, причем в сотни раз дешевле, чем это стоит при нынешних методах. Сама невозможность действенной помощи дарфурцам – подарок их институциональным спонсорам, которые могут без угрызений совести свернуть свои программы. Они и так проматывают основные средства на рекламу и собственные зарплаты.

Я не расист в том смысле, что предлагаю преследовать людей по признаку расы. У меня, конечно, есть некоторые сомнения по поводу всеобщего равенства, поскольку существуют неоспоримые факты: евреи лучше знают физику, а негры лучше играют в баскетбол. Но дело в том, что мне точно так же не понравилась бы истерия вокруг Югославии и любой другой белой страны. А иные активисты просто гонятся за модой. Негры из далекой страны – это всегда экзотика, и как любая экзотика они быстро превращаются в моду.

Еврейские либералы утверждают, что Катастрофа должна научить нас отзывчивости к страданиям других. Это неверно. Катастрофа учит нас помогать нашим братьям-евреям и делать для этого все, что в наших силах. Когда на Сдерот падают ракеты, а студенты иерусалимских йешив сидят на хлебе и воде, нормальные евреи должны понять, что у них нет ни времени, ни денег на дарфурских мусульман и христиан, негров и арабов, кошек и обезьян.

Это очень показательно, что либералы бьют себя в грудь о Дарфуре, но не хотят и пальцем двинуть о Сдероте, где выросло целое поколение еврейских детей, не знающих мирной жизни. Эти еврейские предатели готовы спасать неизвестно кого от неизвестно кого в Дарфуре, но их не волнует, что за девять лет на Сдерот упали десятки тысяч ракет. Эти евреи-самоненавистники готовы заняться чем угодно, лишь бы не оставить себе свободного времени, чтобы заняться проблемами евреев. Они всеми силами выдавливают из себя ненавистное им еврейство.

Еврейская поддержка жертв Дарфура не снижает мировой антисемитизм. Те, кто презирает евреев, часто недолюбливают и негров, и их совершенно не трогает, что евреи помогают какому-то захолустному племени во враждебной Америке стране.

Наконец, я не хочу, чтобы Израиль наводнили «беженцы из Дарфура», будь они настоящие или фальшивые. Пусть правительство лучше оплатит их доставку в американские пригороды, где они поселятся в домах тамошних дарфурских активистов.

Статистика имеет свойство вводить в заблуждение. На Западном берегу арабов много, но они сосредоточены в компактных районах, и выселение не приведет к массовым беспорядкам. Можно даже оставить арабов в их крупных городах – пусть у них будет Палестина размером с Рамаллу.

Да, мусульмане не идолопоклонники, и им не запрещено жить в земле Израиля. Однако с точки зрения Торы любая нееврейская религия является «иностранной религией». Добавьте сюда политическую заповедь изгнания туземцев на том основании, что они всегда будут считать евреями нарушителями и захватчиками. Было бы интересно посмотреть на страну, в которой евреи и мусульмане смогли вместе отправлять свою религию – и вместе срывать иконы с церквей. В реальности этого никогда не будет, так что для евреев выселение арабов – единственный способ не быть выселенными ими.

После скандала с Дженовезе ученые провели множество экспериментов и установили, что люди чаще всего помогают другим, когда рядом никого нет. Ученые пришли к выводу, что люди берут на себя ответственность, когда уже нет никакой возможности от нее отказаться. (Немцы и украинцы вели евреев на бойню как овец, и те безропотно подчинялись. Этот пример показывает, что люди могут подчиниться общему бездействию и отказаться от личной ответственности даже перед лицом смерти. И жертвы, и их убийцы подчинялись власти, только первые выполняли приказ бездействовать, вторые – действовать.

Можно цинически порассуждать в таком духе: когда помогаешь кому-то, автоматически становишься участником в его беде. С этой точки зрения сострадание равносильно унижению, что может объяснить, почему люди не любят выражать сострадание в присутствии посторонних. Сострадательный человек в определенном смысле нисходит до уровня жертвы. Это можно сравнить с теорией дейктического сдвига. Или вспомните, что вы обычно делаете, когда видите вроде бы честного бедняка. Вы не садитесь рядом с ним и не тратите ни минуты, чтобы его утешить – вместо этого вы бросаете ему монетку и побыстрее уходите. Вам не нравится мысль, что вас могут увидеть в такой низкой компании.

Иной раз жертва оказывается в настолько отталкивающей ситуации, что обыватели, относительно довольные своим статус-кво, просто боятся причаститься этой ситуации через сострадание.

Подумайте, как часто мы склонны возводить барьер между «нами» и «ими». Неудачникам очень быстро сообщаются реальные или воображаемые характеристики, и они становятся непохожими на «нас». Камбоджийцев при диктатуре Пола Пота мы рассматривали как типичных азиатов, привыкших к тирании. Голодающие африканцы – ну, это африканцы, им положено голодать. У соседей ребенок пристрастился к наркотикам – его родители за ним не следили, у них не такая семья, как у нас.

Перед состраданием стоит сложная задача – пробиться через эту естественную человеческую склонность дистанцироваться от всего унизительного, от унизительных обстоятельств. Часто люди просто не хотят унижаться до уровня жертвы. Но в отсутствие свидетелей люди более охотно помогают другим, потому что их никто не видит в унизительной ситуации, как они общаются с жертвой, пьяницей и т. д.

С другой стороны, многие эксперименты показали, что люди всегда готовы помочь «случайной жертве», например рабочему, получившему производственную травму. Такие жертвы считаются нормальными, и общение с ними не вредит имиджу.

Отдельный человек всегда по своей природе хороший, и даже толпа не всегда плоха. Когда толпа служит высокому идеалу и воспринимает этот идеал как руководящий принцип для своих действий, она служит добру. Однако в рутине повседневности у толпы нет высоких целей и каждый ее участник ищет руководства в другом. Как следствие, поведение толпы быстро опускается до минимального общего знаменателя. Во время Катастрофы толпа пережила разрушение социального порядка, целей и привычного образа жизни, и единственным руководящим принципом стало поведение масс. Каждый смотрел на другого, и поскольку никто не подавал примера помощи евреям, толпа и не делала этого.

Араб, убивший еврейскую семью в Итамаре – он плохой человек или хороший? Пилоты Союзников во Вторую мировую бомбили немецкие города, а еврейская организация «Иргун» взрывала арабские рынки. Ее лидер, кстати, стал премьер-министром Израиля и вошел в израильский пантеон. Конечно, убивать людей на расстоянии и собственноручно зарезать двухмесячного ребенка – не одно и то же. Однако эта разница лежит в этическом, а не нравственном измерении: пилоты бомбардировщиков и рыночные минеры прекрасно знали, что жертвами их действий станут дети и младенцы, хотя сделать то же самое своими руками, возможно, и не смогли бы. Это общая тенденция военного дела – максимальная деперсонализация убийства. На смену мечам пришли ракеты. Верховное военное командование уже давно не принимает личного участия в убийствах; офицеры носят чисто символическое оружие, фактически же убийством занимаются рядовые солдаты.

Да, можно утверждать, что этика пилотов Союзников или еврейских партизан стоит на более высокой ступени развития, чем у арабских террористов, но с чисто нравственной точки зрения в их действиях нет принципиальной разницы. Мы можем испытывать этическое отвращение к убийце-арабу, как мы испытываем его к посетителю ресторана с дурными манерами, но это исключительно проблема границ допустимого для каждого конкретного человека. Подумайте: мы бы гораздо спокойнее отнеслись к убийству, если бы его жертвами были солдаты или хотя бы просто взрослые. Однако ведь никто в здравом уме не возьмется утвеждать, что жизнь ребенка ценнее жизни подростка или взрослого. Возможно, она даже менее ценна, так как общество санкционирует поздний аборт в случае опасности для жизни матери. Хочу заметить для коллег по правому лагерю: большинство из нас осуждало тактику армии в войне в Газе два года назад, когда военные старались избегать потерь среди гражданского населения. Сами-то мы не против убивать их младенцев, но когда убивают они, мы тут же спешим оценить ситуацию с моралистических позиций. Это напоминает анекдот, когда абориген объясняет этнологу разницу между добром и злом: зло – это когда враг грабит его деревню и насилует его женщин, добро – когда это же самое делает он сам по отношению к врагу.

И да, тот араб был смельчак. Неэтичный, с жестокой нравственностью, но смельчак. Сколько из вас смогли бы прокрасться с арабскую деревню и убить целую семью, неважно, с какой целью – заставить арабов уйти с еврейской земли или в качестве мести? Вы попустительствуете, даже поощряете убийство арабов, но сами лежите на диванах и не хотите и пальцем двинуть.

Мятежи редко бывают предсказуемы. Мы не смогли предвидеть две интифады, и когда наступит третья – область одних догадок. Но о ее близости говорит многое. У Израиля очень низкий уровень сдерживания. ЦАХАЛ опирается в основном на разведданные, предоставляемые ФАТХом, однако подобный уровень сотрудничества можно в любой момент потерять, как мы уже потеряли аналогичные связи с Иорданией и Египтом. Массовые освобождения заключенных, включая убийц, делают терроризм куда менее рискованным занятием. Революции в арабском мире показывают, что палестинцы тоже могут восстать против своих коррумпированных и нелегитимных хозяев – тем более, что палестинцы образованнее и свободнее других арабов. Иранцы заваливают ХАМАС деньгами – стало быть, он будет популярнее среди террористов и рядовых палестинцев. Крах мирного процесса вкупе с признанием палестинского государства многими странами подсказывает арабам, что до окончательной независимости осталось совсем немного, лишь одно небольшое усилие.

Более того, рушится централизация террора: и ФАТХ, и ХАМАС превратились в бюрократизированные политические партии и уже не хотят рисковать своим политическим и финансовым положением, устраивая крупные теракты против Израиля. Из-за этого воинственные палестинские активисты предоставлены самим себе. Они формируют небольшие группы, которые израильским спецслужбам будет практически невозможно выявить. Так же было и перед первой интифадой: когда ФАТХ изгнали в Тунис, некому стало организовывать народную борьбу, и накал страстей взорвался независимой деятельностью сотен различных ячеек. Терроризм можно обуздать, когда им занимаются крупные организации, которые легко контролировать, но не когда боевой дух пропитывает все палестинское общество от и до. И нам еще предстоит увидеть Facebook-терроризм, когда террористы координируют свои действия и расширяют базу поддержки через Интернет без всяких командных пунктов на Западном берегу.

Нынешняя ситуация неприемлема. Мы можем выселить арабов из Иудеи и Самарии или отгородиться от них, назвать миру фактические границы палестинского государства и навсегда закрыть этот вопрос. Мы можем принять их условия по разделению Земли Израля или ясно дать им понять, что разделение невозможно, даже если оно ведет к бесконечной войне. Но если наше правительство знает о требуемых уступках, намекает на их принятие, но все же не делает этого, то такое правительство прямо провоцирует врага на последний бой. Именно такое правительство и является настоящим виновником убийства в Итамаре.

Дарвин считал, что у животных есть врожденное чувство прекрасного. Современные биологи уже давно не оперируют метафизическими терминами и склонны считать, что красота есть видимое выражение скрытых генетических преимуществ. Может быть. Но куда важнее то, что люди тоже считают самцов фазанов красивыми. Чувство прекрасного не ограничено рамками биологического вида. Мы не знаем, нравится ли фазанам брачный танец райских птиц, но мы, люди, считаем красивыми многие виды животных. Наше чувство прекрасного совпадает с этим чувством у многих животных.

Возможно, наше представление о прекрасном как-то связано со здоровьем. Во времена Рембрандта, когда был распространен голод, тучность считалась признаком хорошего здоровья – неудивительно, поэтому, что женщины на его картинах страдают избытком веса. В наше время многое поменялось: еды более чем достаточно, зато многие стали вести малоподвижный образ жизни. За здоровьем стали ходить в спортзалы, и красивыми женщинами считаются худышки. Сто лет назад красивые женщины были бледными, потому что не работали в поле; сегодня красота идет рука об руку с загаром, потому что мы катаемся на лыжах, лежим на пляже и ходим в солярий.

Но почему тип модели из «Плейбоя» меняется каждые несколько лет? И один пример из личной жизни: одно время мне нравилась ранняя модель «Тойота-Камри», но вдруг, увидев ее недавно, я понял, какая она неказистая.

И в этом вся проблема. Наше врожденное чувство прекрасного, пусть оно и связано с генетическими преимуществами, обречено – ему на смену приходит мода. Эволюция научила нас считать красивым то, что общепризнанно красиво. Наш мозг как бы научился экономить время на тщательной оценке вещей и явлений. В течение веков стандарт красоты, медленно изменяясь и адаптируясь, указывал на какие-то реальные преимущества. Однако сегодня то, что является общепризнанным, уже необязательно является хорошим или эффективным – часто даже наоборот. Сегодня это результат произвольных решений повелителей моды, помноженных на гигантские рекламные бюджеты.

Самки фазанов предпочитают партнеров с самыми длинными перьями. Они ценят редкость, в данном случае это редкое количество желаемого качества. Скорее всего, так происходит до тех пор, пока количество не перерастает в по-настоящему деформирующее качество. В человеческом менталитете редкость ассоциируется уже не с силой, необходимой, чтобы отнять у кого-то некий предмет, а со стоимостью, по которой его можно купить. Соответственно, все дорогие вещи стали желаемыми. Сравните, с какой разной задержкой начинают сигналить на светофоре за дешевой машиной и за дорогой, если она не трогается. Для людей дороговизна выполняет ту же роль, что чистая сила у животных. Поэтому неудивительно, что люди хотят часы именно «Картье», а не просто какую-то красивую модель часов. Дорогая редкость особенно привлекательна для женщин, потому что она символизирует близость к влиятельным мужчинам.

И вдруг настал момент, когда люди оказались буквально окружены красотой – красотой псевдоредкой, потому что дорогой, а не редкой количественно. Красивые и желаемые предметы стали доступны, и мы ринулись ими овладевать, в точности как нас научила эволюция. В результате возникла истерия потребления: рекламируемые товары и прекрасны, и доступны – следовательно, ими нужно овладеть. Эпоха изобилия должна была привести к всеобщему довольству, но вместо этого мода и реклама дали новые причины для недовольства. Триста лет назад крестьянин хотел иметь две-три, от силы десять вещей за всю жизнь; сегодня среднестатистический человек хочет тысячи вещей, хотя не может купить даже сотни. Телевидение прививает нам пустые цели, и мы отчаянно стремимся к этим целям. Во всех областях потребительского и политического маркетинга используется эксплуатационный подход, задействующий выработанные эволюцией поведенческие модели. Логично ожидать, что со временем люди ограничат свои рефлекторные реакции или даже полностью откажутся от них. Но когда мы игнорируем рекламу очередной фальшивой благотворительной фирмы, мы можем стать бесчувственными там, где действительно нужна наша помощь. Если мы машем рукой на рекламу, где известный актер рекламирует шампунь, мы можем выработать пренебрежение общественным мнением как таковым и забыть о ближних. Агрессивное вхождение в нашу жизнь эксплуатационных техник ведет к быстрому и непредсказуемому изменению поведенческих моделей.

Когда мода извратила чувство прекрасного – один из самых основных человеческих инстинктов, – стоит ли удивляться, что люди, будучи неспособны понять сложные политические механизмы, начинают поддерживать какие-то вещи вроде мирного процесса только потому, что этого требует мода?

Если государство заботится о предотвращении преступлений, то логическим шагом был бы запрет любых криминогенных обстоятельств и видов деятельности: запретить людям выходить из дома поздно вечером, разрушить бедные кварталы, закрыть ночные клубы. При всей логичности таких мер они однозначно воспринимаются как абсурдные, что опять-таки показывает, что наказание не имеет отношения к предотвращению преступлений.
Некоторые заявляют, что наказание, особенно смертная казнь, не имеет никакого устрашающего эффекта. Но рассмотрим противоположную ситуацию: представим, что наказание даже поощряло бы новые преступления, допустим, в качестве протеста. Что тогда? Было бы это причиной для отмены наказания? Ясно, что наказание не имеет отношения и к устрашению.

Если бы наказание имело целью устрашение потенциальных преступников, тогда имели бы смысл самые ужасные виды казни, например расчленение. Приводится возражение, что такие варварские виды казней поднимут планку допустимого насилия и сделают убийц еще более жестокими. Но и это не проблема, поскольку казни можно проводить в закрытом режиме, без зрителей, и только сообщать о них в новостях – так их будет сложнее скопировать. Или вспомним рекомендуемый метод наказания в Торе – побивание камнями. Он и достаточно жесткий, и убийцы не могут его скопировать. Те же люди, которые объявляют целью наказания устрашение, возражают против чрезвычайно устрашающих видов казни, что показывает, что в их либеральном мировоззрении нет места справедливости.

Возмездие – вот единственный смысл наказания.