Как мы дошли до такой жизни, что живой Шалит стал проблематичнее, чем мертвый? Государство без ведома этого парня создало из ничего поистине орвеллианскую дилемму. Если одним еврейским солдатом – капралом стало меньше, это грустно, но жизнь продолжается. Солдатам приходится умирать; нам тяжело мириться с тем, что умирать приходится именно еврейским солдатам, но мы все же смирились. Между тем когда Шалит жив, израильская пресса пользуется этой ситуацией так, что евреев погибнет гораздо больше. Большинство израильтян обладают здравым смыслом; вряд ли кто-нибудь, за исключением разве что близких друзей и родственников Шалита, выступает за его немедленное возвращение любой ценой. Однако случай Шалита стал подарком судьбы для прессы с ее идеями ложного сочувствия. Я не верю в то, что безнравственная израильская пресса искренне интересуется судьбой Шалита – ее притворные стенания направлены исключительно на рост продаж газет. И вот здесь в игру вступает правительство. Там совершенно верно рассудили, что сюжеты о возвращении Шалита домой будут месяцами кочевать из газеты в газету, в то время как о выдаче террористов сообщат сухо и между делом, и об этом все скоро забудут. Даже если какой-нибудь интернет-сайт правого толка заметит, что освобожденные террористы вернутся не куда-то, а к своему основному ремеслу – убийству евреев, основные СМИ все равно закроют на эту проблему глаза.

Проблема Шалита порождает серьезнейшую нравственную дилемму: что лучше – пострадать одному невинному солдату (?) или отпустить без достаточного наказания тысячу виновных террористов? Даже самые ярые сторонники христианского всепрощения согласятся, что соотношение один к тысяче – это уж слишком. А ведь, по сути, все еще сложнее: обменивая заключенных, мы ясно даем понять десяткам тысяч террористов, что их тоже можно будет обменять, если они попадутся. Мало того, что мы оставляем без должного возмездия виновных, так мы еще и приглашаем других совершать те же злодеяния. Вот почему это не вопрос обмена одного живого еврея на память о сотнях убитых: речь идет о том, чтобы спасти одного еврея сейчас ценой жизни многих других евреев в будущем.

Нравится вам это или нет, но когда «Хамас» похитил Шалита, он действовал в рамках международного права. Даже такой еврейский либерал как профессор Вальцер, видный теоретик нравственной войны, не считает солдат невинными. Как только они взяли в руки оружие, противник имеет полное право целиться в них. В момент похищения Израиль находился с «Хамасом» в состоянии войны. Раз Западный берег «оккупирован», а не освобожден или аннексирован, значит, там идет война. И нужно полностью сойти с ума, чтобы обменивать одного далеко не невинного солдата на тысячу виновных террористов.

Израиль не затрачивает на защиту своих солдат и доли тех усилий, которые предпринимаются для возвращения похищенных. Если еврейский солдат погиб – никаких проблем (политических), но стоит его похитить, как тут же в прессе поднимается вой. Мы хотим вернуть Шалита? Отлично. Что для этого нужно предпринять? У Израиля большой опыт в этом отношении. В эпоху дикого сионизма евреи выкрадывали иорданцев и сирийцев и обменивали их на израильских военнопленных. Сегодня можно поступить аналогично: войти в Западный берег, захватить руководство любой благотворительной организации «Хамаса», причем сделать это раз пятьдесят, – и обменять на Шалита. Если этот вариант не сработает, тогда разрушаем все здания палестинской администрации в Газе. Если и это не поможет, убиваем несколько известных спонсоров «Хамаса» в Египте; кстати, эта идея неплоха и сама по себе. И дальше в том же духе – весьма разумные меры.

Средневековые рыцари и бароны редко воевали с многочисленными бандитами, которые осаждали их замки. Гораздо чаще прибегали к выкупу. Тора также требует от евреев выкупать своих соплеменников. Между тем мы объявляем выкуп неприемлемым.

Действие выкупа таково, что опасность, угрожающая пленному, перемещается на других невинных людей. Выкупая одного, мы поощряем террористов брать в заложники других. А ведь другие заложники – тоже евреи, и мы печемся и о них. Средневековые бароны жили слишком обособленно, чтобы сформировать общество. Ни один из них не интересовался другими, поэтому предпочитал посредством выкупа отвести риск от себя, тем самым поощрив бандитов осаждать других.

Тора тоже говорит о несколько ином случае. У современных заложников нет никакой иной ценности, кроме как объект для выкупа; выкуп одних заложников делает более привлекательным захват других, а отказ от выкупа отбивает у похитителей желание продолжать. В древности же заложники обладали самостоятельной ценностью – их можно было продать в рабство. Поэтому если отказать похитителям в выкупе, это не отбивало у них желание продолжать брать заложников, потому что они всегда могли выручить деньги, продав их в рабство.

С моральной точки зрения отказ от выкупа соотечественников у террористов не более предосудителен, чем ограничение финансирования бесплатной медицины или безопасности на дорогах. Мы защищаем наших братьев только до определенных пределов.

Хуже выкупа заложников только одно – обмен пленными.

Сорок лет назад вывеску «Арабам и собакам вход запрещен» можно было часто увидеть в клубах Германии. Ксенофобия переключилась с евреев на арабов. Каждый народ имеет право жить так, как хочет, включая право жить без чужаков. Если бы немцы в 1939 году выслали евреев в Швейцарию или даже Палестину, это не было бы преступлением, сравнимым с Катастрофой. Даже непрактичный закон ООН различает между геноцидом и этнической чисткой, которая расценивается как гораздо менее серьезное преступление. Ксенофобия – это мощный эволюционный механизм, который стабилизирует общества. Расизм нередко уходит корнями в весьма практичные соображения: у евреев есть все основания сопротивляться в Израиле арабам, чей злой умысел был доказан в мириадах случаев.

Расизм оскорбителен. Никому не нравится, когда его презирают. Жертва расизма может задаваться вопросом: разве у меня меньше прав на эту землю, чем у коренного населения, если моя семья живет здесь уже несколько поколений? Однако жизнь полна мимолетных обид и несправедливостей. Одни родились богатыми, другие – бедными; одни умны, другие глупы; одни красивы, другие уродливы. Мир предлагает не абсолютную справедливость, а скорее статистическую: недостатки в одном компенсируются достоинствами в другом – примерно как у блондинки умственные способности и внешние данные находятся во взаимозависимости. Подобный же статистический подход применим и к расизму. Если бы весь мир обратился против арабов, как это произошло с евреями, это было бы абсолютно несправедливо, против этого нужно было бы бороться. Но мы говорим об антиарабском расизме в стране, занимающей 0,01 процента всех исламских земель. Что будет, если из десяти тысяч клубов Германии один запретит вход арабам? Конечно, это не было бы большим оскорблением. Есть клубы для женщин, в которых вход запрещен мужчинам; для людей от тридцати, куда не пускают подростков. Хотя с чисто формальной точки зрения подобные запреты незаконны (налицо, скажем, половая дискриминация), наказанию подлежат только существенные преступления. С практической точки зрения женские клубы никак существенно не нарушают права мужчин, потому что мужчины могут посещать другие клубы. Подобная логика применима и к израильским арабам. В исламе евреям запрещен въезд на всю территорию Саудовской Аравии, а де-факто они изгнаны из большинства арабских стран.

Почти весь Ближний Восток – это исключительно арабский клуб. У евреев есть право на собственный клуб.

Множество доброжелателей из Запада и стран ислама предлагают Израилю Южную Африку в качестве примера и руководства к действию. Многие мусульмане презирают палестинских головорезов и в душе рады, что Израиль с ними борется – хотя вслух говорят противоположное, дабы не поставить под сомнение пресловутую мусульманскую солидарность. Даже западные левые убеждают Израиль следовать южноафриканскому примеру - аборигенов следует притеснять политически правильно. Левые, эти радикальные активисты-общественники, придерживаются концепции «бремени белого человека». По их мнению, Южная Африка своим примером якобы прекрасно доказывает, что культурный колониализм может сосуществовать с поверхностной терпимостью.

Реальная Южная Африка сегодня - классический случай пира во время чумы. Туристы качают головами при виде бесконечных трущоб, признавая в глубине души заслуженное превосходство белой расы. Вся деловая активность сосредоточена в белых районах, африканеры ездят в дорогих автомобилях. Черные появились в южноафриканское политике, черное лицо можно изредка заметить в офисах корпораций. Белые фермеры давно привыкли к тому, что их убивают. Потери составляют 0.3% убитыми ежегодно – на войне как на войне! Полиция не обращает внимания на мелкие бытовые преступления, наподобие массового вождения под действием алкоголя или наркотиков; а оно достигает ночью двадцати процентов. Иностранные туристы согласились на один процент риска – именно таков шанс того, что отпуск в экзотической Южной Африке закончится для вас встречей с преступником. Черные девушки не могут позволить себе особой романтики – одну из четырех еще до совершеннолетия изнасилуют соплеменники. Да еще белые зачем-то защищают свои дома такой сложной комбинацией высоких стен, колючей проволоки и электронной сигнализации, которая заставила бы позавидовать знаменитую тюрьму Синг-Синг.

С разрушением системы апартеида Южная Африка создала не одно общество, но два, причем непримиримо разделенные: белые африканеры против различных черных племен. И нет ни малейшего шанса на то, что эти два общества когда-либо соединятся в единое. Ведь общество – не просто случайная совокупность проживающих на данной территории. Оно состоит из людей, разделяющих общие моральные ценности и культуру, общую историю, имеющих сопоставимое умственное развитие и способности. Общество должно быть хотя бы относительно гомогенным. Но едва ли даже самые ярые левые либералы могут вообразить гомогенное общество, состоящее из восьми процентов передовых и трудолюбивых белых и девяноста процентов чернокожих дикарей, у которых и в помине нет полезных навыков или трудовой этики. Даже в Соединенных Штатах, где минуло сто сорок лет после того, как черные работали на плантациях – они отнюдь не смешались гомогенно с остальным населением. И редко какой белый человек в Америке рискнет обратиться к черному адвокату или доктору, даже если тот окончил лучший университет. И все-таки в Америке чернокожие составляют меньшинство, и это оставляет белым хотя бы призрачную надежду на их интеграцию. Южноафриканские черные находятся в большинстве, причем в большинстве подавляющем – и шанс на их интеграцию в белую культуру равен нулю.

Белые доброжелатели на Западе сталкиваются с весьма щекотливой ситуацией. Эти гуманисты, например, обеспечили продуктами и лекарствами черных африканцев из региона Сахары, чтобы снизить их ужасающий уровень смертности. Население Сахары не растерялось и в ответ на заморскую гуманность начало размножаться усиленными темпами. Результат? Теперь гораздо большему количеству несчастных требуется помощь. В отличие от Сахары, южноафриканский климат более подходит для сельского хозяйства, но ни в каком агропромышленном комплексе не займешь сорок миллионов человек. Америка, огромный потребитель сельскохозяйственных продуктов и их главный экспортер, смогла занять менее десяти миллионов во всех связанных с сельским хозяйством отраслях экономики. Даже если чернокожие из южноафриканских трущоб чудесным образом полюбят прогрессивные сельскохозяйственные технологии и выжгут все леса и саванны, чтобы развести на их месте сады и поля, они все равно будут завидовать преуспеванию белых. Они предпочтут грабить белое население, а не гнуть спины на плантациях. Сельхозпродукты дешевы. Задача накормить черное население, пусть даже бурно растущее, не составила бы особого труда. Но аппетиты чернокожих к хорошей жизни растут, подстегиваемые увиденным по переносному телевизору и подсмотренным в белом квартале. Нет, чуда не случится. Африка не перепрыгнет одним махом через несколько культурных стадий - от племенных обществ Бронзового века в современную экономику. В отличие от некоторых азиатских стран, которым такой прыжок в современность удался, африканским племенам не хватает развитой религии и всего, что с ней связано – книг и навыков их чтения, трудовой этики, привычки учиться. Ошибочно говорить, что африканцы не способны к развитию. Я видел много черных африканцев с поразительной жаждой к чтению, и Мозамбик представляет собой пример африканской страны, искренне рвущейся к прогрессу. Но фундаментальные изменения, особенно на уровне континента, отстают от передовых личностей на много поколений. Кроме того, слишком много политических игроков - от западных корпораций и экс-колониальных держав до новой южноафриканской империи - сильно заинтересованы в том, чтобы Африка оставалась во тьме. Им нужно, чтобы Черный континент был полностью зависимым от гуманитарных подачек и периодических миротворческих акций. Африка обречена на то, чтобы оставаться всемирной трущобой.

В Китае лишь крохотное меньшинство населения занято в эффективном индустриальном производстве; столь обсуждаемый во всем мире громадный китайский экспорт превосходит экспорт крошечных Нидерландов всего в два с половиной раза. Свободный (за вычетом стоимости жизни) доход простого китайца остается крайне низким. Даже в Америке большинство населения работает в сфере обслуживания. Если мир не может эффективно трудоустроить сто миллионов относительно образованных американцев, то каковы шансы дать рабочие места семистам миллионам африканцев? Современное эффективное сельское хозяйство и индустриальное производство требуют очень небольшого количества новых рабочих рук; а руки у африканцев растут совсем не из того места, что у трудолюбивых китайцев. Независимо от наших представлений о причинах этнических различий, факт остается фактом: Африка чрезвычайно отстала от других культур.

Основная идея государства пост-апартеида состоит в том, что экономическое господство белых компенсирует номинальное политическое равенство чернокожих. Это отлично сработало бы - в некоем воображаемом рациональном мире. Но наш мир не таков. Наш мир полон зависти. Южноафриканские чернокожие не станут, сложа руки, наблюдать за процветанием белых. Черные не собираются обрекать себя на трудоемкий и тяжелый путь длиной во много поколений и тянуться за белыми, брать с них пример, карабкаясь по экономической лестнице вверх, и довольствоваться крохами с их стола. Они скорее попытаются отобрать у белых их богатство здесь и сейчас, и к черту последствия! Такая экспроприация может принять множество форм: перераспределения богатства за счет увеличенного налогообложения, инфраструктурных проектов в черных трущобах за счет белых, да и просто уличного грабежа. Умные африканеры, конечно, подкупят черных политиков; их так или иначе уговорят предпочесть экономику черному национализму. И пока этот национализм пребывает в подавленном состоянии, белые находятся в относительной безопасности. Появление прослойки относительно образованных чернокожих – сигнал очень серьезный: это появляются потенциальные вожди, они и поведут свой народ. И некоторые из них призовут к простым решениям, наподобие: «Убить белых и все отобрать». Британская оккупация была подарком судьбы для Индии, но колонизаторов прогнали. Присутствие еврейского меньшинства было огромным благом для экономик и культур различных европейских стран, но меньшинство это было уничтожено. И не стоит рассчитывать, что южноафриканские зулусы окажутся благоразумнее, чем индусы или европейцы.

Лучшая политика для белых в Южной Африке должна была бы состоять в следующем: отдать страну чернокожим, но оставить для себя маленький белый анклав. Это не составило бы проблемы в обширных пространствах Южной Африки. Однако африканерский колонизаторский менталитет уже трансформировался в менталитет империалистический.

Удобному и устроенному сообществу они предпочитают обреченную империю.

“Как они нас убивают, так и мы будем их убивать, чтобы создать баланс страха… Мы будем поступать так же как они. Раз они убивают наших женщин и невинных людей, мы будем убивать их женщин и невинных людей, пока они не остановятся”. Осама Бин-Ладен, октябрь 2001 года. Хороший совет Израилю в Газе.

В чем состоит альтернатива балансу сил в международных отношениях? Идеалисты шумят по поводу насилия, но именно насилие свергло французскую монархию и нацистский режим. Без насилия европейские поселенцы не преуспели бы против туземцев и не основали бы Америку и Канаду. Полиция насильственно арестовывает преступников. Насилие не только защищает свободы, но и преследует другие важные цели. Германия и Италия преобразовались в современные национальные государства благодаря насилию. Ататюрк прибег к насилию, чтобы сломить исламский хребет Турции. Коммодор Перри угрожал насилием, чтобы открыть Японию для американского бизнеса. Насилие – это важное средство достижения как благих, так и злых целей.

Общества изменяются, но многие группы отказываются принять эти изменения – следовательно, им нужно помочь. Существуют две теоретические альтернативы насилию: переговоры по доброй воле и арбитраж. История не знает примеров проявления доброй воли, поскольку социальные вопросы слишком важны для уступок. Люди охотно ущемляют собственные интересы и идут на уступки другим в незначительных делах, поскольку надеются, что другие поступят так же по отношению к ним в таких же незначительных делах. Добрая воля – это своего рода обмен любезностями: уступи другим сейчас, и можешь ожидать, что они уступят тебе в других вопросах в будущем. Такая схема может быть реализована во множестве незначительных вопросов. Однако в сфере международных отношений конфликты интересов сравнительно немногочисленны, но крайне значимы, и такие системы не поддаются статистическому подходу. Если страна уступает в вопросе границ, она не может ожидать аналогичного отношения к себе от своих соседей. Например, у Франции и Германии был один-единственный территориальный спор – Эльзас-Лотарингия. Если одна страна сочувственно пойдет навстречу другой, в ответ не последует аналогичный жест другой стороны.

Переговоры в обстановке доброй воли могут привести к взаимоприемлемому соглашению, которое не зависит от ожидания будущей взаимности. Допустим, можно разделить Эльзас и Лотарингию между двумя странами. Но как именно делить, особенно ввиду того, что силы сторон далеко не равны? Делить поровну несправедливо по отношению к более сильной стороне. И почему вообще более сильная сторона должна согласиться с разделением, если она может взять всё силой?
Справедливость труднодостижима. Израильтяне отмечают, что палестинцы заселили прибрежные равнины едва за сотню лет до появления еврейского государства; сто лет – слишком мало для объявления племенного суверенитета над территорией. На это палестинцы резонно возражают, что в новейшей истории евреи населяли эту местность и того меньше, стало быть, у них на нее еще меньше прав. Правосудие зависит от общей системы ценностей и обычно не осуществимо во взаимоотношениях между нациями с противоположными ценностями. Сотрудничество – это образ действий внутри групп; что касается взаимодействий между группами, то здесь происходит соперничество.

Если нации обычно не сотрудничают, то как определить арбитра? Арбитраж работает лишь в том случае, если обе стороны считают арбитраж справедливым. Юридические процедуры состоят из законов и механизмов; законы определяются ценностями. Для принятия арбитра стороны должны принять его систему ценностей – основу судебного решения – как справедливую. Однако поскольку системы ценностей сторон конфликтуют, ни одна система ценностей третьей стороны не сможет их удовлетворить. И евреи, и арабы одинаково осуждают ООН за потворство противоположной стороне.
Если взаимоприемлемых международных арбитров не существует, как насчет того, чтобы создать международно признаваемый суд, чьи решения будут обязательными? ООН показала, что такой подход не работает. Что следует понимать под международным признанием? Если это означает “приемлемо для большинства стран”, то по сути речь идет об уравнивании Франции и Мадагаскара, что очевидно неразумно. Если сказать “приемлемо для большинства людей”, то так мы дадим двум самым населенным странам, Китаю и Индией, править миром. В гражданских судах разработано множество механизмов, позволяющих застраховаться от личных интересов судей и присяжных – в ООН же каждый член имеет личные интересы и потому не может выступать в роли справедливого судьи. Практически все страны заинтересованы в арабской нефти, но ни одна не заинтересована в судьбе Израиля. Несложно угадать исход голосования по израильско-арабским вопросам.

Возможность навязать мнение силой – единственный жизнеспособный ориентир в международных отношениях. Он вовсе не является плохим. Технологически неразвитые индийцы и численно уступающие противнику ирландцы достигли независимости путем насилия. Насилие – это индикатор заинтересованности людей помимо черно-белой системы вариантов “да” и “нет”. Часто насилие является единственным способом для незначительной группы заставить обратить на себя внимание; палестинская автономия состоялась только благодаря терроризму ООП. Баланс сил редко выливается в насилие; в большинстве случаев стороны оценивают угрозу для себя.

Сегодня насилие столь же необходимо, как и в Каменном веке.

Мне нравятся Канада и Нидерланды. Это милые толерантные страны. Сложно объяснить тамошним толерантным евреям, почему нужно избавить Израиль от арабов и извращенцев. Это все равно что общаться с инопланетянами. Разве не лучше объявить политику тотальной вседозволенности?

Нет. Вседозволенность не знает границ. Особенно проблематична ситуация, когда толерантность идет рука об руку с формальным правосудием и моральным субъективизмом. Судьи задают вопрос: «Почему бы и нет?» — и не могут найти на него рациональный ответ. А иррациональные ответы не поддаются кодификации. Толерантность начинается непритеснения других религий и гомосексуалистов. Границы толерантности постоянно расширялись. Если мы принимаем все религии, то почему бы не допустить ислам? Если принимаем гомосексуализм, почему бы не признать брачные союзы гомосексуалистов? Очень скоро такие страны наводняются мусульманами-иммигрантами, а рост числа однополых браков подрывает фундаментальный институт семьи. Судьи не смогут найти повод для запрета полигамии; насколько мне известно, против зоофилии приводится только один аргумент, а именно права животных; дескать, изнасиловать овцу — это плохо. Столкнувшись лицом к лицу с очевидной безнравственностью, левые вынуждены либо признать свою политику толерантности ошибочной, либо объявить извращения полезными. Без сомнений, они предпочтут второй вариант. Школьные курсы по гомосексуализму и истерия по поводу СПИДа привели к тому, что мужчины и женщины боятся знакомиться друг с другом — а все потому, что они не знают, что СПИД распространен только среди гомосексуалистов и наркоманов. Толерантность — это политика без барьеров, а такой тип политики подвержен эксплуатации. У Канады не было проблем с массовой иммиграцией до тех пор, пока ее не наводнили арабы. Типичное общество выигрывает от толерантности в 99 процентах случаев, между тем неспособность противостоять трудно определяемому злу в оставшемся 1 проценте приводит к разрушению этого общества. Нетолерантные общества гораздо более жизнеспособны по причине своей консервативности. Любые инновации должны либо преодолеть барьер первоначального враждебного отношения, либо тестироваться где-нибудь в другом месте. Нетолерантные страны не находятся на переднем крае социального экспериментирования и обычно не достигают выдающихся экономических успехов, однако подавляющему большинству их граждан жить в них комфортно и безопасно.

Израиль попробовал быть толерантным по отношению к своим арабам, но толерантность лишь провоцирует их. Они эксплуатируют толерантность Израиля, занимаясь незаконным строительством, уклонением от налогов, преступностью и неповиновением. Грань между толерантностью и слабостью слишком тонка, чтобы государство могло по ней пройти.
Израиль не может быть толерантным. Эта страна должна быть еврейской. В этом смысл его существования. Давайте относиться к этому, как к правилам районирования. Арабы, гомосексуалисты и пацифисты могут переехать всего лишь на тридцать миль — в Иорданию или Ливан.
Или в Канаду, если она их примет.