Нет сомнений, что условия для обязательной войны налицо: идумеяне не только угрожают евреям, но и требуют еврейскую землю. Галаха требует вступить в войну, даже если враг требует лишь сено и солому. Отдавать врагу Эрец-Исраэль категорически запрещено. У нас есть прецедент судьи Иеффая, который в ответ на предложение врага «земля в обмен на мир» объявил ему войну. В обязательной войне еврейские ценности имеют приоритет над еврейскими жизнями.

Однако государство Израиль не ведет обязательную войну. В такой войне участвуют все, вплоть до молодоженов, а по некоторым мнениям даже жены, дети, старики и ученые Торы. Когда рабби Акива объявил обязательную войну против римлян, искавших культурной ассимиляции евреев, он отправил всех своих студентов воевать в армии Бар-Кохбы. Это ответственность каждого рабби: если ты санкционировал войну, участвуй в ней сам.

В Торе содержится важнейший принцип, описывающий обязательную войну: нельзя оставлять в живых ни одного врага, включая женщин и детей. Они подняли руку на заповеди, пытались захватить города нашего Бога, восстали против Его народа; единственным наказанием им может быть смерть. Если мы оставим в живых детей, они вырастут и отомстят за убитых родителей, что мы не можем позволить.

Заповедь, позволяющая принять их капитуляцию, относится к завоевательной войне, а не обязательной. Если мы осаждаем город и враг сдается, приняв дань и повинность, мы сохраняем им жизнь. Но как только они взяли в руки оружие, о пощаде не может быть и речи. Впрочем, многие отступали от этой заповеди: так возникло «милосердие глупцов», как его называли рабби, – милосердие к немилосердным. Точно так же заповедь сохранять жизнь женщинам применяется только в завоевательных войнах – тех, что велись за пределами Эрец-Исраэль.

Бог любит евреев. Он защищает нас даже во второстепенных войнах из-за «сена и соломы». Он не только сам ведет наши войны, но и освобождает нас от всего, что может помешать нам в войне. Ясно, что будет несправедливо посылать нас на войну и при этом подвергать нас чрезмерной опасности. Поэтому Бог не связывает нам руки всевозможными политкорректными правилами войны и не требует оставлять врага живым, чтобы он вскоре снова выступил против нас. Хотя евреи победили Амалика в первом же сражении, приказ истреблять амаликитян остался в силе и после этого.

Когда рабби говорят своим ученикам об обязательной войне, они обязаны объяснять, как именно ее вести.

…Не брать пленных. Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокой. А то мы играли в войну – вот что скверно, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность – вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и так далее. Все вздор. Я видел в 1805 году рыцарство, парламентерство: нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего – убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и идти на смерть! Кто дошел до этого так, как я, теми же страданиями…

…Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда сто́ит того идти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так война. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Всё в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война — это любимая забава праздных и легкомысленных людей…» («Война и мир», Л. Толстой).

Израильскую политику обращения с заключенными экономисты назвали бы проблемой чрезмерной учетной ставки. Избранные политики избираются на очень короткий срок, им просто безразлично, что будет после них. Они движимы только личными интересами, они охотно жертвуют долгосрочной государственной пользой ради личных пиар-побед, пусть они и скромны. Именно в этом лежит объяснение такого явления, как обмен заключенными.

Теоретически обмен заключенными неправилен даже при одинаковом обмене, потому что это нарушает самый важный принцип правосудия – его неминуемость. Это то же самое, как если бы следователь сказал мелкому воришке, что наказать его не получится, поэтому он свободен. С экономической точки зрения шаг весьма целесообразный, ведь драгоценные ресурсы можно пустить на борьбу с более серьезными нарушениями. Но в результате те преступления, за которые не наказывают, становятся более простыми и частыми, и правосудие попросту превращается в насмешку. Важно понимать, что правосудие по определению жестоко и неэкономно. Прочему? Потому что его цель – восстановление статус-кво, нормальной ситуации, которая была искажена преступлением. Чтобы убрать волны с идиллической поверхности общества. Чтобы восстановить богоданный порядок вещей, испорченный преступниками. А почему мы постулируем, что преступники именно искажают общество, а не отражают естественный порядок вещей? Потому что этого требует само определение преступности: неприемлемое нарушение общественного порядка. Это подтверждают и язычники, которые провозгласили, что справедливость должна восторжествовать даже ценой падения Рима. Да, справедливость и правосудие не имеют отношения к расходам.

А какие расходы влечет за собой отказ от обмена пленными? Несколько солдат; наркодилер; злополучный капрал, плевавший на инструкции; несколько трупов. Если честно спросить себя, разве это слишком высокая цена? Вовсе нет. Если каких-то израильтян в плену убьют, горевать о них будут только их друзья и родственники, не более. Ведь никому нет дела даже до того, что даже в мирное время каждый год гибнет несколько десятков солдат. Никто не помнит точные цифры израильских потерь в прошлых войнах. Давайте честно признаем: смерть других людей не так уж сильно нас волнует, да и общество не подвергается угрозе.

Проведем небольшой тест. Защиту солдат можно улучшать практически бесконечно, совершенствуя оружие, броню, медицину и т.д. Но мы не хотим тратить неограниченные ресурсы для спасения всего нескольких жизней. Или другой пример: в дорожных авариях погибает гораздо больше людей, чем в войнах, но мы не запрещаем арабским водителям ездить по израильским дорогам и не платим плохим еврейским водителям, чтобы они ездили на такси. Существует граница, после которой мы уже не хотим тратить деньги на спасение жизней. Так вот, обмен пленными уже давно зашел за эту границу.

Только трусость правительства мешает ему признать альтернативы обмену пленных. Если для нас настолько важно вернуть домой незначительное количество солдат, то мы не должны бояться нестандартных решений. Если мы готовы нарушить фундаментальный принцип неотвратимости наказания, то почему бы не нарушить его в менее драматичных областях? Деэскалация, в частности обмен заключенными, – это лишь один из способов разрешения конфликтов, а другой – эскалация. Чем выпускать вражеских пленных, мы можем давить на них: не выпускать их даже после окончания срока, создавать невыносимые условия, даже расстреливать. Нарушение законодательства Израиля? Может быть, но не большее, чем отмена приговора при обмене пленными.

А может и вовсе не нарушение. Израиль ошибочно настаивает на том, чтобы учитывать террористов индивидуально, когда надо коллективно. Это вражеские солдаты, а не преступники. Тот факт, что эти солдаты прибегли к терроризму, требует только ужесточения наказания, а не индивидуального учета. Во время Второй мировой войны саботеров расстреливали, а не интернировали, потому что их рассматривали как преступников без статуса военнопленных. Все понимали, что тут очень хрупкое юридическое основание, но мирились. Потому что понимали: относительно терпимые условия в лагерях военнопленных не являются устрашающим фактором для террористов. Если бы Израиль обращался с арабами как с солдатами, это позволило бы интернировать их до самого конца военных действий, а сейчас их приходится выпускать с окончанием срока отсидки. Можно держать террористов и других заключенных по линии безопасности не в камерах, а в ямах, но это не имеет отношения к правосудию. Государство вправе устанавливать разные условия содержания для разных видов заключенных, и во многих странах опасные преступники содержатся в совершенно невыносимых условиях.

Если относиться к арабам как к врагам, а не просто нарушителям закона, это серьезно упростит антитеррористические операции. ЦАХАЛ сможет свободно убивать террористов, если только они не выбросили белый флаг (и быстро). Дома – вражеские укрытия – можно уничтожать с воздуха, а не брать штурмом, что очень опасно для солдат.

Несмотря на обилие веских причин для того, чтобы классифицировать террористов как солдат, почему же Израиль это не делает? Ответ лежит в механизмах распределения власти. У Верховного суда не очень много полномочий в военных вопросах, так как это область внешней политики. Но левому суду очень важно установить контроль над вопросами, чувствительными для палестинских партнеров по мирному урегулированию. Поэтому левые и центристские правительства настаивают на том, чтобы считать палестинских борцов за свободу рядовыми преступниками. И арабы убивают сразу двух зайцев: их судят – и отпускают – как преступников, но при этом к ним пускают Красный крест на правах военнопленных. На международной арене Израиль рассматривает их как военнопленных, а дома – как преступников. Эта дихотомия подтверждает версию о том, что партизаны объявляются преступниками только с целью вовлечения их в юрисдикцию Верховного суда.

В схемах обмена заключенными израильское правительство пляшет под дудку своих иностранных коллег и отечественных СМИ, а общественное мнение не слушает. По всему миру люди шокированы непропорциональными израильскими обменами. Даже в левацких комедиях («Не связывайся с Зоханом») показывается, что американцев удивляют наши обмен. В России отношение к ним еще хуже.

Вспомним: когда в плохом израильском фильме показали, как наши солдаты в 1973 году убивают египетских военнопленных (да, было такое), египтяне развопились, и израильское правительство тут же объявило, что ничего подобного не было. И никто не попытался рассказать вторую половину истории: египтяне тоже расстреливали наших военнопленных, когда те хотели сдаться, а в лагерях вообще косили их штабелями. Ассимиляционистское правительство, которому стыдно, что в его состав входят евреи, куда больше печется об иностранных пленных, чем о своих собственных.

При всем этом наше правительство не может (или не хочет) признать то, о чем постоянно говорят враги: что один еврейский военнопленный стоит тысячи арабских заключенных. Когда Израиль отказался отпустить 1400 террористов, больших и малых, ХАМАС тут же пригрозил убить Шалита. Эта угроза была очень достоверной, но мир не реагировал. Но почему бы нам самим не расстреливать хамасовских заключенных один за другим, пока не отпустят Шалита? Если ради его вызволения можно освободить тысячу террористов, то почему нельзя немного потерпеть ругань прессы по поводу казни тысячи арабских убийц? Это вовсе не так невозможно, как кажется. Необязательно даже вспоминать Россию, где у террористов в тюрьмах просто нет шансов дожить до освобождения. Вспомним Западную Германию, где террористы убили профсоюзного босса (сама по себе идея неплохая), которого правительство отказалось обменять на заключенных террористов. В ответ последние «совершили убийство». В Израиле раньше тоже постоянно расстреливали арабских военнопленных. Преподобный Рафул часто поручал это неприятное задание одному правому еврею, позже ревностному каханисту. Потом просто записывали, что араб пытался сбежать.

Где нравственное обоснование для политики, когда солдат сначала отправляют в рискованные операции для ареста террористов, вместо того чтобы просто расстреливать или бомбить их гнезда, а потом этих арестованных террористов освобождают в безумных пропорциях? Для ареста 1400 террористов, предназначенных для обмена на Шалита, десятки тысяч наших солдат рисковали жизнью. А сейчас правительство меняет эту свору, которая могла убить многих наших солдат, только на одного солдата, пусть и со связями в левой прессе! Десятки тысяч солдат рисковали, получали ранения и умирали для ареста террористов; сотни семей потеряли своих близких ради этой тысячи террористов; десятки других семей еще потеряют своих близких от рук этих террористов, которых выпустят – и все это ради одного солдата. Или ради шести–двенадцати, как в предыдущих обменах.

И последний пример не дает правительству права утверждать, что оно только преуменьшает прошлые страдания людей и более ничего. Если спасти одного еврея, в будущем погибнет гораздо больше. Пресса любит заложников больше, чем жертв, потому что у заложника есть долгоиграющая история и его можно показать с человеческим лицом. Но жертвы – это слишком болезненно, поэтому общественность их не помнит, а часто и боится на них смотреть.

Рабби совершенно правильно запрещали выкупать евреев, похищенных с политическими целями: такие выкупы губят больше людей, чем спасают.

Мы привыкли воевать с мощными, но немобильными арабскими армиями. В 1973 году продвижение египтян остановилось в нескольких десятках миль от Суэца не столько благодаря нашей обороне, сколько из-за их собственной абсолютной немобильности. Сирия не вывела миллион солдат на Голанские высоты, видимо, только потому, что боялась, что они побегут под израильским огнем. И мы упустили из виду, что эта ситуация радикально изменилась: арабские армии стали огромными, мобильными и высоко мотивированными.

В больших войнах Израилю всегда везло в том, что рядовые арабы не хотели воевать. Это была не их война. В Египте даже ходила поговорка, что сирийцы хотят воевать с Израилем до последнего египетского солдата. Израиль никто не любил, но и палестинцы никого не интересовали. На самом деле другие арабы презирали палестинцев даже больше, чем евреи. Но сегодня ситуация принципиально иная. Европейцы уже миновали фазу религиозных войн, а может быть, и националистических тоже. Кто знает, за что они будут воевать в следующий раз: китайские подделки, футбольные команды, права человека? Пусть рядовые сирийцы и недолюбливали Израиль, как немцы недолюбливали поляков в начале 1930-х, дело не в умеренности их взглядов, а в националистических настроениях, которых сорок лет назад не было, а сегодня есть. Эти настроения подвержены быстрому нагнетанию и мобилизации. Что хуже, национализм в постсионистском Израиля уменьшается. Не очень многие согласятся воевать за страну, которая на четверть состоит из арабов, на 10% из антисионистов-харедим, такого же количества ультралевых поборников мира и некоторого количества русских антисемитов с еврейским прадедушкой в родословной. И еще меньше людей способны сохранить боевой дух после двадцати лет мирных переговоров и бесконечной пропаганды о мире и сосуществовании.

Арабские армии приобрели колоссальные размеры, если не по реальному составу, так по призывным возможностям. В 1973 году Сирия собрала 150 тыс. человек. С ее сегодняшним населением Сирия в состоянии поставить под ружье в двадцать раз больше. В Израиле же в армии служит меньше половины мужского населения.

Арабы достигли высокой мобильности не традиционными способами, такими как самолеты, танки и БТР – хотя во всех этих категориях они значительно превосходят Израиль. Они вооружились тем, что олицетворяет абсолютную мобильность и даже не требует человека – ракетами. Самодельные палестинские ракеты, вполне приличные тактические арсеналы «Хезболлы», сирийские ракеты СКАД средней дальности и иранские баллистические ракеты – все это направлено на беззащитный Израиль. Да, повторюсь: Израиль беззащитен. Зенитные установки «Патриот» и «Стрела» нельзя задействовать достаточно быстро при запуске ракет из Сирии. Даже если это удастся, у нас слишком мало противоракет в сравнении с числом ракет у противника. «Железный купол» непозволительно дорог, а его батарей слишком мало для перехвата координированного залпа через ливанскую границу. Израильские города, склады топлива, даже военные взлетно-посадочные полосы совершенно не защищены против неожиданного или массированного удара. О территории ХАМАСа у нас много разведданных, а вот Сирия и «Хезболла» совершенно в состоянии организовать ракетный обстрел со сплошным поражением. Будут они бояться ответного удара со стороны Израиля? Конечно, нет. Эти дни давно прошли. Израиль утратил устрашение Сирии в 1973 году, когда не стал бомбить Дамаск. Если Израиль не подверг ковровой бомбардировке деревни Ливана и Газы в 2006 и 2009 годах, то кто будет бояться его удара по Дамаску?

Знаменитые американо-индийские учения ВВС ясно показали (если это еще не было очевидно), что количество важнее качества. Превосходная подготовка израильских пилотов и превосходные возможности американской авиации позволят компенсировать численное превосходство арабов, но лишь до определенной степени. А если на стороне арабов выступит Саудовская Аравия, то их численное превосходство быстро дополнится качественным. За последние двадцать лет саудовцы закупили у США примерно в десять раз больше оружия, чем Израиль.

Качество – это прежде всего эффектность, но необязательно эффективность. Энтеббе? Вспомните Германию и Могадишу, где тоже проводилось спасение заложников в глубине территории другого государства. Это не столь редкое явление. Операция в Энтеббе не была принципиально сложнее. 1967 год? Нам элементарно повезло, что арабы оставили незащищенными свои аэродромы – точно так же, как сейчас у нас, кстати. Мы сами создали миф о нашей военной мощи, но врагу необязательно в него верить.

Но вернемся к F-35. Зрелищные удары имеют такое же отношение к победе в войне, как пиар-шоу для прессы. Мы разбомбили сирийский реактор – да, здорово, да, отличный пиар, но это никак не поменяло военный баланс сил. В следующей войне между Израилем и Сирией ни одна страна не будет применять ядерное оружие. Наша главная проблема с Сирией – ее тысяча ракет средней дальности. Если мы нанесем превентивный удар и уничтожим их, отлично, но что если Сирия неожиданно ударит первой, как в 1973 году? Тогда нам не помогут никакие высокотехнологичные вооружения, сколько бы их ни было.

Так что же остается? Ответ хорошо известен со времен Холодной войны, и ответ этот неприятный. Когда у врага так много оружия, что против него нет достоверной обороны, единственный ответ – сдерживание через устрашение. И для националистически настроенных арабских масс и апокалиптически мыслящих мусульманских лидеров единственное устрашение – это гарантированное взаимное уничтожение. Израиль должен быть не гуманным и либеральным, а безумным, настолько безумным, что арабы будут ждать от нас ядерного удара в случае массированного ракетного обстрела или трехмиллионного пехотного броска на Голанские высоты.

Без этого мы сами провоцируем их на первый удар.

Если стороны проявляют не добрую волю, а враждебность, укрепление доверия не работает даже в теории. В каком-то смысле каждая сторона и так доверяет другой: она знает, что другая к ней враждебна. Лидеры сторон могут сколько угодно обмениваться рукопожатиями, но это не изменит того факта, что евреи и палестинцы были бы рады увидеть друг друга в могиле. Те евреи, что ежедневно произносят: «Воздай, о Господь, детям Едома в день Иерусалима» – они не настолько благодушны, как думают ваши либеральные «рабби».

Альтернатива укреплению доверия хорошо известна – это принцип «глаз за глаз». В теории игр, ближе всех к нашему законодателю подошел Анатоль Рапопорт со своим двухшаговым алгоритмом: первый шаг – сотрудничество, второй – копирование шага оппонента. Если враг напал на нас в ответ на предложение сотрудничества: мы нападаем на него в ответ. Восемьдесят лет назад евреи стремились сотрудничать с арабами; сегодня наступило время неумолимого возмездия. Нет сомнений, что адекватный и ничем не стесненный военный ответ более эффективен в достижении мира с арабами, чем любое укрепление доверия. Да, возмездие тоже укрепляет доверие.

Различные реализации доктрины «глаз за глаз» исходят из того, что обе стороны обладают равной силой. Однако Израиль находится в более выгодном положении: ему необязательно десятилетиями выбивать палестинцам глаз, он может избавиться от оппонента раз и навсегда, просто выслав всех палестинцев с Западного берега в свое собственное государство – Сирию. Еще шестьдесят лет назад сиро-палестинские националисты даже представить не могли, что они не один народ, а два.

В этом конфликте присутствует проблема Аксельрода. Исследовав различные стратегии «глаз за глаз», Роберт Аксельрод выяснил, что стратегии, строго придерживающиеся возмездия, проигрывают. В любой системе с несколькими игроками другие игроки всегда объединятся против того, кто прибегает к максимально жестким ответным мерам, – если, конечно, он не сможет их быстро устранить в самом начале. Израиль изначально упустил возможность уничтожить местных арабов, и сейчас страдает от проблемы Аксельрода: весь мир объединился против нас за антитеррористические операции.

Важно понимать: чистая стратегия «глаз за глаз» всегда выигрышна в кратко- и среднесрочной перспективе в системе с небольшим числом игроков. Сам факт того, что игра растягивается на длительную перспективу, показывает неадекватность возмездия. Тора предписывает модель «глаз за глаз» только на личном уровне: никакой индивидуум не может быть настолько силен, чтобы представлять угрозу для всего общества. Следовательно, вполне достаточно наказать его через возмездие. Но на международном уровне действует совершенно иная логика: Тора предписывает истребление враждебных наций. В отличие от современных политиков, наш законодатель не надеялся, что палестинских арабов остановит, если евреи за каждого своего убитого будут убивать одного палестинского террориста. Для арабов убитый еврей – это не просто урон врагу, а военная и националистическая победа. Соответственно, евреи должны одержать собственную победу, и это должен быть не просто один мертвый араб.

Концепция прощения Аксельрода наделала много шума. Действительно, различные симуляции показывают, что лучшая стратегия – это забыть прошлые обиды и начать сотрудничать, как только оппонент начнет сотрудничать сам. Но на практике этого никогда не происходит. Если оппонент вчера был враждебен, то сотрудничать он может только притворно и неискренне. При первой же возможности он переметнется на другую сторону и нанесет удар. Довольно глупо сотрудничать, понимая это. Впрочем, в симуляциях сотрудничество определяется только как копирование позитивных действий оппонента. И замечательно! Арабы воздерживаются от терроризма – мы воздерживаемся от возмездия. Арабы не требуют Иудеи – мы не требуем Иордании.

Любая другая стратегия подчеркнуто проигрышная.

Израиль слишком мал, чтобы его можно было оборонять в условиях современной мобильной войны. В 1948 году эта проблема не стояла, поскольку мы воевали с ополченцами, но в 1967 и 1973 годах в Израиль вторглись уже регулярные арабские армии. Сделать бросок на 70 километров способна даже весьма посредственная и ослабленная армия, такая как сирийская. И этого будет достаточно, чтобы уничтожить еврейское государство. Даже без танков и самолетов Сирия может ввести в Израиль 200 тысяч пехоты и еще невесть сколько резервистов, и в условиях подобной позиционной войны у Израиля почти не будет шансов.

ХАМАС и «Хезболла» могут легко поставить еврейское общество с ног на голову, постоянно атакуя Израиль в его мягкое подбрюшье – евреев за границей. Вряд ли европейские правительства отвернутся от террористов, когда по всему миру начнут резать евреев. Наоборот, в такой ситуации европейцы даже начнут еще больше давить на Израиль, чтобы он выполнил требования террористов.

Сейчас террористы не используют на полную мощность тактику взрывов. События в Ираке показали, что взрывы грузовиков, начиненных взрывчаткой, гораздо эффективнее смертников-одиночек. ХАМАС их почему-то пока не использует. Существует масса способов увеличить число жертв от противостояния. Как бы замечательно ни работала израильская разведка, когда перехватывается ровно 100% смертников, это значит, что вся война – фикция.

У «Хезболлы» нет причин воздерживаться от ракетных обстрелов Израиля. Она знает, что Израиль не посмеет снова оккупировать Ливан, что он побоится бросить своих солдат в пекло партизанской войны, как двадцать лет назад. Авиаудары Израилю запретит ООН. Иран в любом случае покроет любые убытки.

В этот софтбол играет и Израиль. В 1973 году применить ядерное оружие против Египта и уничтожить окруженную Третью Армию нам помешала Америка, но ничто не мешало нам разобраться с Сирией; однако ЦАХАЛ почему-то не вошел в Дамаск. Любой израильский политик знает прописной факт: чтобы заключить мир с Сирией, можно предложить ей не Голанские высоты, а прекращение бомбардировок Дамаска. Однако никто пока не предлагал эти бомбардировки начать.

Нам хорошо известна террористическая инфраструктура. Израилю ничто не стоит уничтожить телестудию «Хезболлы» «Аль-Манар» или Машааля. Хание постоянно появляется на публике, а у Израиля есть беспилотники.

Проблема взаимной сдержанности ясно видна по ситуации с Шалитом. Израиль мог бы быстро добиться освобождения ефрейтора с помощью систематического устранения лидеров ХАМАСа и Дугмушей или массовых расстрелов палестинских заключенных. Если вы думаете, что убивать заключенных террористов нельзя, вспомните, что в тюрьмах демократической Германии террористы РАФ якобы совершили самоубийство. ХАМАС же, со своей стороны, тоже не наносит ответных ударов по иностранным целям евреев.

Картина всеобщей круговой поруки была бы совершенно идиллической, если бы не народный палестинский терроризм. Никому не подконтрольные террористы-одиночки не участвуют в сложных взаимных договоренностях с евреями. За последние два года почти все теракты в Израиле были выполнены арабами-одиночками, не относящимися к террористическим группам. Конечно, статистически это ничтожное число, однако террористам активно помогает пресса, всячески раздувая их достижения.

Сирия, Египет, «Хезболла», ХАМАС поддерживают мощные военные арсеналы даже в отсутствие угрозы превентивных ударов со стороны Израиля. Если в них возобладают безрассудные (не путать с радикальными) исламисты, в регионе сразу же начнется серьезная война. Она будет крупнее и принесет больше жертв, чем серия из небольших войн. Стороны будут пытаться уничтожить арсеналы друг друга, а самое главное, сломить волю противника к борьбе. Эскалация войны более чем возможна, поскольку для этого есть все предпосылки: какой-нибудь суннитский лидер-демагог сможет в одночасье использовать все ракетные арсеналы, которые сирийскаая алавитская династия копила годами, из чистого бахвальства. В Египте десятилетиями могут править здравомыслящие президенты, а затем придет «Мусульманское братство» и за один год развяжет войну.

В ближневосточном погребе с пороховыми бочками кто-нибудь обязательно нарушит технику безопасности.

Редко какая политика бывает совершенно и однозначно плоха. У большинства политик есть зерно чего-то хорошего, но ему не позволяют в должной мере развиться. Кратковременность демократических правительств в сочетании с типичным для потребительских обществ нетерпением приводит к ужасным результатам. Еще недавно потребитель требовал «всего и немедленно», а сейчас это уже «хоть что-нибудь немедленно». Государство вторит такому подходу, потому что само исповедует концепцию «сделать чуть-чуть, но раздуть в прессе любое достижение». В демократиях обязательно должно что-то происходить, застой они не терпят.

Миротворчество – процесс очень долгий, сложный, часто не дающий видимых результатов. Всегда очень легко что-то сломать, будь то предмет или общество: несколько месяцев пропаганды, и общество подорвется на вулкане национального насилия. Несложно и восстановить видимость порядка быстрыми карательными акциями. Но глупые правительства ставят перед собой неизмеримо более сложную, если вообще выполнимую, задачу – построение государства, в котором враждебные группы будут сосуществовать, как добрые соседи. Даже если боевиков удастся успешно контролировать, для снятия враждебности все равно потребуется не один год – много больше срока жизни конкретного правительства, а затем оппозиция прекратит миротворческое присутствие.

Осуществимых сценария всего два. Первый: миротворческими операциями занимается только международная организация. Это придаст им больше веса; поскольку у международной организации не может быть собственных видов на территорию, она может преследовать только одну цель – собственно восстановление мира. Второй: быстрые рейды. Жестоко бомбим всех боевиков и их сторонников, чтобы вбить в их головы, что такое базовые права человека.
Первый подход может быть успешен в таких странах, как Сомали. Местные боевики с большей готовностью будут сотрудничать с международной миротворческой миссией, чем с американской армией, обычно ассоциирующейся с войнами и колониальными экспедициями. Хотя в Сомали американские войска участвовали в операции наравне с войсками ООН, эта юридическая тонкость местное население не интересовала: оно считало, что в Сомали вторглись именно американцы. Что хуже, миротворцы ООН пытались работать сразу по двум вышеприведенным сценариям, причем по обоим – спустя рукава. Пакистанские миротворцы были весьма беспощадны, нередко сверх меры, но в целом им удавалось подавить сопротивление партизан. Американцы же только раздавали гуманитарную помощь, как будто за что-то извинялись.

На самом деле абсолютно эффективного сценария не существует, да и не может существовать. Насилие – неотъемлемый элемент отношений между людьми. Угроза насилия должна быть достоверной и эффективной, а для этого оно должно быть отталкивающим, нередко направленным на мирное население. Конечно, любому здравомыслящему человеку это неприятно, но и осуждать это нет смысла. Мы же не осуждаем стихийные бедствия.
Когда определенная группа чеченцев восстала против российской оккупации, кого должны были поддержать миротворцы: русских, на которых напали чеченцы, или чеченцев, притесняемых русскими? Когда палестинские террористы воюют с Израилем, кого защищают международные силы: израильтян, ставших жертвами террористов, или арабов, у которых отняли собственное государство? Просто сдерживать насилие – не решение проблемы: прогрессивные национальные движения заглохнут, а отжившие режимы, напротив, усилятся.

Таким образом, миротворчество становится лихорадочным и произвольным, что начинает все больше раздражать местное население. Так, из всех народов, чинящих массовые убийства, мировое сообщество произвольно выбрало для наказания сомалийцев, и естественно, они чувствуют себя правыми и дают отпор.

Единственный жизнеспособный подход – проводить миротворческие операции только в случаях массового уничтожения населения, явно не связанного с решением политических задач. В таких случаях следует жестко атаковать боевиков с одной или обеих сторон конфликта, после чего оставить ситуацию развиваться своим ходом. Миротворчество должно послать всем нациям один-единственный сигнал: когда воюете, избегайте ненужной резни – а если вам это условие не нравится, мы заставим вас выполнять его.

Когда Союзники уважали живые щиты немцев, результаты были катастрофическими. Хотя к концу 1941 года союзные бомбардировщики разрушили бóльшую часть военной инфраструктуры Германии, нацисты продолжали получать военные поставки с заводов в Бельгии, Франции и других оккупированных территорий, которые Союзники почти не бомбили, чем ставили под угрозу собственных солдат и затягивали войну.

Лицемерно критиковать ХАМАС за живые щиты. Это делает любая армия, и в гораздо большем масштабе. В 1940 году Франция спряталась за Бельгию, чем спровоцировала удар Германии по этой нейтральной стране. Аналогичным образом британские провокации против Норвегии вынудили Германию оккупировать эту страну. Англия использовала Мальту для нападений на немецкие и итальянские конвои в Африку, из-за чего Германия подвергла остров сокрушительным авиаударам. Военные заводы располагались в Лондоне, а не на военных базах вдали от городов – типичнейший образец живого щита. Армия любой страны прибегает к живым щитам в том смысле, что осознанно ставит под угрозу гражданское население.

Те, кто осуждает Союзников за бомбардировку Дрездена, обычно не знают, что это стандартная военная практика. Немцы сами выпустили джинна из бутылки, когда принялись бомбить испанскую Гернику, затем Варшаву и Роттердам. После того как десять немецких бомбардировщиков по ошибке подвергли бомбардировкам Лондон вместо военных заводов, англичане принялись бомбить Берлин. Дрезден и Хиросима вовсе не отдельные инциденты, а стандартная военная стратегия.

В этом мире правит закон джунглей. Чехословакия не мешала немцам оккупировать Австрию, хотя этим они почти окружили Чехословакию. Когда Германия позже начала угрожать уже Чехословакии, Венгрия и Польша поддержали немцев и тоже предъявили к чехам территориальные претензии. Польша даже вывела на границу войска. Великобритания подписала секретный протокол в дополнение к мирному договору с Польшей, по которому могла объявить войну только Германии, но не СССР, который тоже вторгся в Польшу. В 1937 году СССР предложил Великобритании пакт против Германии, но уже в 1939 году подписал пакт с самой Германией. В 1941 году СССР подписал пакт с Англией, в 1946 – против Англии. Неудивительно, что русские были готовы «защитить» Чехословакию: при таком раскладе они могли занять и Венгрию, и Чехословакию.

Отец Гитлера неожиданно проявил к нему интерес и отправил учиться в школу. Он не деградировал за время бродяжничества в Вене. Бравада в Первую мировую войну не стоила ему жизни. Бунтарство не привело его в тюрьму, а «пивной путч» не закончился экстрадицией в Австрию. Немецкие политики, люди довольно рациональные, словно специально перессорились между собой, чтобы расчистить дорогу для нацистов. В Ночь длинных ножей небольшие войска СС одержали верх над руководством штурмовых отрядов (СА) – ополчения, в 25 раз превосходящего по размеру всю немецкую армию. Лига Наций, наказавшая Италию санкциями из-за Абиссинии, решила не реагировать на нарушение Германией Версальского договора. Франция не разбила германскую армию после ремилитаризации Рейнланда, хотя у Франции на границе было в сто раз больше войск. Италия отдалилась от своих естественных союзников Франции и Англии из-за незначительной Эфиопии и не стала вмешиваться во время аннексии Германией Австрии, как Муссолини обещал изначально. Незадолго до вторжения в Чехословакию Гитлер уволил десятки высших командиров, планировавших против него путч, хотя ничего не знал об их планах. Франция проигнорировала договор о взаимной обороне с Чехословакией. Мир был готов беспощадно наказать Германию за Чехословакию: Франция и сама Чехословакия мобилизовали вдвое больше дивизий, чем у Германии, США были готовы поддержать Великобританию, Великобритания мобилизовала флот против Германии, Югославия и Румыния угрожали войной Венгрии, если она вторгнется в Чехословакию вместе с Германией; СССР предложил защитить Чехословакию, которая сама была защищена от Германии непроходимыми горными укреплениями; немецкие генералы готовились свергнуть Гитлера, чтобы избежать войны, а население Германии было категорически против войны. В 1938–39-х годах Россия дважды предлагала Англии и Франции осуществить быструю совместную военную операцию против Германии – антикоммунисты отказались. Гитлер не смог бы атаковать Польшу в 1939 году, если бы Сталин продолжал вялотекущие переговоры с Германией; к 1940 году Англия, возможно, подписала бы договор с СССР, что сделало бы невозможной нападение на Польшу. Польское правительство заняло невероятно глупую позицию, отказавшись от военной помощи Москвы всего за несколько дней до начала войны. Командование немецкой армии еще с 1938 года планировало сместить Гитлера, но каждый раз откладывало. Достаточно было заминировать фьорды и территориальные воды, и немцы не смогли бы быстро вторгнуться в Норвегию и заполучить шведскую руду. Англия избежала вторжения нацистов только благодаря преимуществу в радарах и правильной дислокации самолетов, хотя они уступали числом. При всем своем интересе к науке нацисты не интересовались ядерным оружием, а реактивные истребители создали, только когда для них уже не было топлива. Свыше десятка покушений на Гитлера не увенчались успехом: бомбы не взрывались, убийцы-смертники не могли к нему подобраться, он внезапно и без всяких причин менял график. Гитлеру удавалось удерживать власть вопреки серьезной оппозиции среди генералов, некоторые из которых активно работали против него. Он выжил при взрыве в 1944 году только потому, что кто-то толкнул дипломат с бомбой на другой конец стола – и нацисты получили время уничтожить последние анклавы европейского еврейства в Венгрии и Румынии. В 1945 году Гитлер приказал увеличить высоту вентиляционной трубы, через которую Шпеер намеревался отравить его в бункере. Этот список можно продолжать и продолжать: нацистский режим мог получить смертельный удар в любой момент, но не получал.

Но и на другой стороне были совпадения. Англии не было смысла объявлять войну Германии – но она объявила. Америке не было смысла входить в войну, но Рузвельт втащил ее туда. СССР не капитулировал, хотя все было против него. Нацисты не остановились на Франции, когда могли бы закончить войну победителями, но отправились в Россию. Из-за восстания в Югославии и нападения на нее Германии план «Барбаросса» был отсрочен на месяц – именно этого месяца и не хватило немецкой армии, чтобы успеть до начала русской зимы. С другой стороны, лишний месяц дал СССР возможность собрать на границе все свое оружие, после чего немцы его благополучно уничтожили. Англичане проиграли немцам во всех иностранных сражениях, но успешно отразили атаку Роммеля в Палестине, потому что Гитлер отложил воздушную операцию на Мальте и Союзники перехватили подкрепления Роммеля оттуда.

Когда Бог творит чудеса, он не нарушает законы природы, а регулирует степени вероятности. И все они были настроены на Катастрофу.

В следующей войне ХАМАСу должно хватить мозгов не эвакуировать здания после холостых «предупреждающих» бомб, которые наша авиация сбрасывает на крыши домов, чтобы их обитатели успели их покинуть и мы взорвали бесхозный хлам. Нет, теперь, видя такие предупреждения, ХАМАС будет сгонять в здание как можно больше людей, справедливо полагая, что евреи не будут бомбить живой щит.

Доклад Голдстоуна станет для ХАМАСа руководством по ведению войны, поскольку из него четко видно, что Израилю можно делать и что – нельзя. Голдстоун осуждает использование ЦАХАЛом живых щитов? ХАМАС будет использовать такие щиты еще активнее. Увидев несколько раз, что ЦАХАЛ никогда не стреляет по массе гражданского населения, жители Газы сами будут рады помочь своим бойцам – патриотизм, адреналин, но никакой опасности. Живыми щитами будут защищать арсеналы и снайперов. И здесь не поможет даже наша безумная военная доктрина, бросающая солдат в городские бои, чтобы не погибли мирные арабы, потому что регулярная армия не сможет штурмовать дома, полные гражданских. Пятидесяти таких домов с двумя снайперами в каждом будет достаточно, чтобы остановить продвижение армии. И тут бесполезно прятаться в бронетранспортерах (не говоря уж о том, что это унизительно), поскольку на таком близком расстоянии от активной защиты мало пользы.

Стоит регулярной армии принять на себя ответственность за жизнь вражеских гражданских лиц, и она обречена. Палестинцы постоянно посылают к еврейским солдатам детей с поясами шахидов и игрушечными пистолетами. Что если один из ста детей возьмет настоящий пистолет или взрывчатку?

Нормальная война – это всегда вопрос жизни и смерти на национальном уровне. Здесь нет никаких промежуточных вариантов. Или ты убиваешь, или тебя убивают. Если враг не капитулировал, любое гражданское лицо является законной военной целью, если не демонстрирует нейтралитет явно и предельно очевидно. Война основана на презумпции виновности: даже маленький ребенок – враг, если не доказано обратное. Меняет эту ситуацию только капитуляция, когда оккупирующая армия начинает выполнять полицейские функции. Она занимается этим либо сама, посредством военной полиции, либо делегирует эту функцию коллаборационистскому правительству. Только тогда могут снова применяться гражданские законы, при которых гражданин считается невиновным, пока не доказано обратное. Но чтобы такая ситуация имела место, оккупант должен иметь полную свободу действий, логически вытекающую из капитуляции, а местные власти должны оказывать максимальное содействие в расследовании инцидентов и наказании нарушителей. Последние теперь считаются преступниками, а не военнопленными, потому что действуют против стороны, которую их избранное правительство больше не считает врагом.

Есть также диссиденты, которых коллаборационистское правительство должно выслать или арестовать по той же причине, по которой любое правительство обязано бороться со своими преступниками. Если же, как в случае Западного берега, местная власть не может пресечь деятельность диссидентов, восстающих против оккупационных сил, тогда она теряет свой мандат, капитуляция отменяется и война возобновляется.