Конечно, часто американцев критикуют неоправданно. Методы допросов в «Гуантанамо» нарушали Женевские соглашения, но кто когда-либо их исполнял? Невозможно представить, чтобы страны Союзников или Оси никогда не пытали вражеских военнопленных, обладающих важной информацией. Более того, отказ от пыток врага – это жестокость к собственным солдатам. Некоторые обвинения по поводу «Гуантанамо» и «Баграма» просто глупы: кому-то не нравится, мол, что следователи надевали на заключенных цепи, словесно оскорбляли, раздевали. Это не является пыткой ни в каком из известных смыслов. Американцы зашли настолько далеко, что сегодня лечат заключенных от депрессии.

Но даже американцы преподают евреям урок нормальности. Мы проводим заключенным террористам спутниковое телевидение, выдаем им сотовые телефоны и даже карманные деньги, а американские охранники рвут Коран, оскорбляют ислам, раздевают мусульман догола и фотографируют их в таком виде. Мы бы предложили еще распространять эти фотографии в их городах, предлагать им свинину и вино вместо воды. В американских тюрьмах преступники-евреи не получают кошерную еду, так почему же для террористов должны быть лучшие условия?

Тема отдельного разговора: возможно ли относиться к террористам как к военнопленным. Нет смысла отказывать им в женевских стандартах. Условие, что эти стандарты распространяются только на солдат в униформе, совершенно не соответствует современным реалиям. Далее, с заключенными террористами нельзя обращаться как с обычными преступниками, потому что против них часто нет твердых доказательств, и презумпцию невиновности к ним применить невозможно. Однако антитеррористическое войны длятся десятилетиями, и просто неразумно сажать террористов за решетку на такой период. Если это все же делать, условия их содержания должны быть хуже их обычного уровня жизни. Альтернативой тюрьме может быть нанесение им увечий. Запад может просто взять на вооружение те же наказания, которыми моджахеды потчуют друг друга.

Вряд ли мы когда-нибудь точно узнаем, какую роль играла в планах Буша нефть, однако мы точно знаем, что для Картера эта роль была весьма существенной. Миролюбивый американский президент начал жестокую войну, потому что Советский Союз «близко подошел к Ормузскому проливу – водной артерии, по которой должна проходить бóльшая часть мировой нефти». Стоит ли предполагать, что Буш был менее циничен? Сделав Афганистан своим клиентом, Америка обретет контроль над нефте- и газопрофодами Средней Азии, будет существенно контролировать Пакистан (а следовательно, и Индию) и Иран (в Афганистане прячутся иранские повстанцы).

Из-за афганской войны американцы были вынуждены согласиться с нуклеаризацией Пакистана. Вместо того чтобы заплатить Таджикистану за базы для войны в Афганистане и проигнирировать пакистанский суверенитет над воздушным пространством, Буш снял с Пакистана санкции. Смирившись с получением исламистами ядерного оружия, Буш подтолкнул к этому и Иран.

Изначально Америка вторглась в Афганистан, чтобы восстановить свой международный статус и достоверность сдерживания после терактов 11 сентября 2001 года. Поскольку их конкретные исполнители были неизвестны, виновником была назначена «Аль-Каида», по ее силам были нанесены удары. Быстрая и победоносная война на другом конце земного шара подтвердила бы превосходство США как мировой державы. И когда эта сверхдержава потерпела поражение от горцев, это стало для нее сильной пощечиной, и уже не столь важно, что две предыдущие сверхдержавы тоже получили эту пощечину. В ходе афганской войны Америка потеряла базу в Узбекистане, ухудшились отношения с Пакистаном, – все это никак не добавляет международного престижа. Очевидная параллель с недавним поражением СССР будет десятилетиями преследовать американцев в мусульманском мире.

В определенном смысле Афганистан идет по пути Филиппин, которые обслуживали американские войска. Это не должно удивлять, поскольку бюджет контингента НАТО в несколько раз превосходит бюджет Афганистана. Афганцы уже вкусили благ поп-культуры и борделей и в каком-то смысле стали немножко американцами. Десятилетия бедствий, кровавой гражданской войны и западного влияния превратили этот гордый горный народ в нацию неудачников, зависящих от международной помощи и защиты. После вывода американских войск доходы населения резко упадут и оно примется ностальгировать по славным временам оккупации.

Анархия может быть очень репрессивной, как в коммунах и в «Утопии» Руссо. Единственный исторический пример крупномасштабного анархистского предприятия – движение Нестора Махно – было воинственным, права человека его мало интересовали.

Даже самое либеральное анархистское общество на начальном этапе своего существования будет вынуждено бороться с сопротивлением государства. Возможно, анархистским общинам придется покуситься на частную землю. Полуанархистские города американского Дикого Запада создавались на земле истребленных народов. С точки зрения теории анархизма, нет ничего плохого в том, что еврейские пионеры захватывают землю арабских жителей. Анархия – это политика, действующая внутри общества на консенсуальной основе, и она не мешает репрессировать внешних оппонентов этого общества.

Главная проверка на соответствие какого-либо акта с анархизмом – это возможность осуществить его в отсутствие правительства. Очень часто племена без государственной системы успешно захватывали для себя землю. Предоставленные самим себе и достаточно вооруженные, еврейские пионеры смогли бы завладеть Западным берегом, как евреи это сделали в догосударственном 1947 году.

Есть большая доля правды в утверждении, что палестинские арабы имеют возможность сопротивляться евреям только благодаря поддержке государств. Им помогают несколько арабских правительств, а после Осло – и европейские квази-государственные группы. В отличие от евреев перед 1948 годом, палестинские арабы почти на 100% зависят от государственного, а не частного финансирования. Уже только по этой причине поддерживающие арабов группы никак не могут называться анархистскими.

Либеральная оппозиция Израилю, ЮАР и Вьетнаму не имеет отношения к критике колониализма, поскольку она подспудно приняла китайско-советский колониализм во Вьетнаме. Хотя СССР опасался напрямую вмешиваться в дела азиатских стран, советско-вьетнамские контакты существовали как минимум с 1924 года, когда Хо Ши Мин сфотографировался с Троцким. Не беспокоил левых и вьетнамский колониализм в Лаосе. Неуместно говорить и о европейском колониализме в Южной Африке, поскольку буры жили там уже триста лет, дольше некоторых африканских племен.

Либеральная борьба не имеет ничего общего и с гуманитарными соображениями. Коммунистический режим во Вьетнаме и коррумпированное черное правительство ЮАР притесняют население гораздо сильнее, чем марионеточное американское и бурское правительства, соответственно. В то время когда левые возмущались политикой Запада во Вьетнаме, во многих других странах происходили куда более серьезные нарушения прав человека, в частности африканских странах и в Советском Союзе.

Право на национальное самоопределение? Тоже вряд ли: левые никогда не поддерживали это право для евреев или, например, басков. Буры, нация с многовековой историей, имела полное право на собственное государство, свободное от черных туземцев.

Возможно, левые нападают только на тех, кто прислушивается к их критике. Тех, кто ее игнорируют, – например коммунистические и мусульманские страны, – левые своим вниманием обходят. В этом смысле левая оппозиция войне во Вьетнаме, апартеиду и Израилю – это своего рода демонстрация силы, с помощью которой левые стремятся укрепить свои позиции.
Вообще, любые движения с приставкой «анти-» – это всегда деньги. Не стоит удивляться, видя, сколько пожертвований делается для какого-нибудь Дарфура, а в итоге страждущие получают лишь пару мешков риса, потому что бóльшая часть денег ушла на рекламные и административные нужды. Или сравним громогласные протесты против американского вторжения в Ирак и почти полное молчание по поводу Афганистана, где потери среди местного населения гораздо выше. Мода на протесты, подобно любой моде, всегда произвольна и иррациональна. Сложно найти рациональные причины, почему демонстранты выбрали Ирак, а не Афганистан. Впрочем, отчасти этими причинами являются хорошо платящие заинтересованные круги: антивьетнамские протесты щедро спонсировались СССР, мусульманские режимы спонсируют кампании против войны в Ираке, и точно также есть немало мусульманских групп и богатых антисемитов, финансирующих антиизраильские выступления.

Левые протестные движения более правильно определять как антисистемные предприятия. Их единственная цель – свергнуть установленную систему, они постоянно ищут для этого лазейки. Декларируемые задачи не являются собственно целями: в результате вывода американских войск из Ирака крови прольется больше, а не меньше; из-за отсутствия разделительного барьера между Израилем и Палестиной потерь больше и среди евреев (от терактов), и среди арабов (от карательных ударов). Нет, у протестов цель одна – свергнуть традиционные правительства и поколебать верховенство закона.

Маркс был прав, когда говорил, что социализм победит капитализм относительно мирными средствами. В Древнем Риме произошло именно это: прогресс в демократии и экономике провел к рождению социального государства, люди стали экономически – а следовательно, и политически – зависимы от государства, общество становилось все более безответственным и неэффективным, и в итоге государство рухнуло. Сегодня мы наблюдаем эти же процессы: социализм уже победил в Европе и постепенно захватывает США. Корпорации не препятствуют этой тенденции, потому что тоже греют на ней руки – в виде государственных контрактов и субсидий в случае кризиса. И в этом нет ничего апокалиптического: в прошлом социальные государства всегда рушились, расчищая место для новых, более эффективных государств, восстававших из пепла. Существуют и более мелкие циклы: например, Великобритания сегодня не настолько социалистическая, как еще в конце 1940-х годов. Однако общая тенденция все же направлена в сторону социального государства.

Социальные государства обычно становятся жертвами варваров, и нынешний цикл не исключение: мусульмане уже сейчас заполонили города Запада.

И левые – их пятая колонна.

Или возьмем такое явление как война чужими руками. Американское общество слишком дорожило своим богатством, а советская геронтократия – своей властью. Обе страны были слишком трусливы для открытой войны и сражались в периферийных конфликтах. США воевали во Вьетнаме по одной-единственной причине – остановить советскую экспансию. Честным и мужественным способом разрешения такого конфликта было бы нападение непосредственно на СССР. Вместо этого американцы убили миллионы вьетнамцев, не имевших никакого отношения к советским имперским амбициям. СССР ответил тем, что принялся вооружать арабские страны против их врага и американского клиента Израиля.

Сегодня Сирия аналогичным образом вооружает ХАМАС и воюет с его помощью с Израилем, не рискуя своей безопасностью. Почему Израиль не наносит ответные удары по Ирану, контролируемому «Хезболлой» Ливану или Сирии в ответ на теракты? Пятьдесят лет назад Израиль регулярно отвечал Египту за атаки феллахов из Газы. Ни юридически, ни геополитически с тех пор ничего не изменилось: у нас то же состояние перемирия с Ливаном, что тогда было с Египтом. Изменилось нечто другое – экономика. Отъевшись, наше общество стало трусливей.

Эта склонность к безответственности охватывает все слои общества. Возьмем банкротство – законный способ обманывать и воровать. Или принцип ограничения ответственности корпораций: несколько человек могут создать компанию, нанести другим людям ущерб, не вернув займы или загрязнив атмосферу, и закрыть компанию без всякого вреда для себя.
И правительства такой безответственности только рады. Демократические политики хотят сделать так, чтобы за их короткий срок правления народ был доволен. Поэтому они просто откладывают решение проблем под сукно, закрывая глаза на неудобный факт, что процветание сегодня может стоить серьезных проблем завтра. Но что произойдет завтра, политиков не беспокоит, потому что завтра будут другие политики.

Еще лучше для правительств – иметь безответственных подданных. Такие подданные отвергают всякую личную ответственность за что бы то ни было и перекладывают ее на правительство. Только подумайте, государство фактически узурпировало такую фундаментальную ответственность человека как необходимость содержать свою семью! Жена хорошо знает, что зависит не от своего мужа, а от министерства социального обеспечения. Пенсионеры зависят не от детей, а от социального страхования. Всего за один век государства умудрились полностью поменять всю систему общественных отношений: они разрезали все семейные связи и заменили их на государственные учреждения. А связь – это всегда зависимость. Раньше люди зависели от членов своей семьи, а сегодня они зависят от политиков и бюрократов.

Долго ли так может продолжаться?

Поток иммигрантов не ослабевает потому, что поколения законопослушных налогоплательщиков создали общественную инфраструктуру: дороги, университеты, социальные фонды и т. д. Они построили все это для своих детей и соотечественников, а не для кенийцев. Эта проблема актуальна исключительно из-за государственной интервенции в социальную сферу и регулирования минимальной зарплаты. В полностью частном и свободном обществе с жесткой жилищной политикой и правилами поведения в общественных местах нищие иммигранты не продержались бы и неделю.

Гражданство – это прибыльная франшиза, которую государство должно продавать. Если гражданин хочет эмигрировать, он должен иметь возможность продать гражданство. Нелегальные иммигранты, по сути, совершают воровство, потому что требуют того, что им не принадлежит: жительство и гражданство. Но правительствам не нравится идея свободного рынка гражданства, потому что тогда они не смогут регулировать иммиграционные процессы по собственному усмотрению. Гражданство и жительство находятся в числе ключевых, определяющих прав национальных государств, и правящие элиты вряд ли отдадут их на откуп рыночной стихии.

Государство не только отказывается взимать с иммигрантов стоимость гражданской франшизы, но еще и заставляет местных предпринимателей платить им минимальную зарплату. В случае с нелегальными иммигрантами минимальная зарплата превращается в налог, который законопослушные граждане платят в пользу преступников. Невероятно, но очень многие люди одобряют идею минимальной зарплаты. Они не понимают, что это самый большой налог, который они платят, да к тому же нечестный. Вместо того чтобы прямо спросить, хотят эффективные рабочие в массовом порядке субсидировать неэффективных или нет, государство вводит скрытое перераспределение посредством завышения цен на потребительские товары. Конечно, суверенное государство имеет право ввести любой налог, но оно не имеет права при этом обманывать людей.

Минимальная зарплата и социальное обеспечение ведут к тяжелейшим политическим последствиям. При латентной безработице в десятки процентов экономике все равно нужны иностранные рабочие. Некоторые из них приезжают нелегально, некоторые нелегально живут, многие остаются навсегда и со временем в буквальном смысле изменяют лицо общества. Государство субсидирует местных паразитов, а потребители субсидируют иностранцев, которым разрешается работать за искусственно завышенную зарплату. Таким образом, общество теряет вдвойне. Если даже для местных рабочих минимальная зарплата – слишком большое и нечестное перераспределение, то для иностранных мигрантов это тем более абсурд. Какова этическая причина, почему общество должно платить иностранным рабочим мигрантам больше, чем их устраивает? На нашей планете миллиарды людей живут за зарплату в 30 долларов в месяц, так какой смысл платить им в пятьдесят раз больше? Даже 200 долларов они примут с благодарностью, особенно если впридачу предоставить им бесплатную еду и хотя бы минимальное жилье. Если в своих странах у них нет серьезной медицины, то зачем выдавать им медицинскую страховку в нашей стране? Они здесь не родились, никто их сюда насильственно не депортировал. Мы устанавливаем правила. Из миллиардов людей на Земле всегда найдется несколько сот тысяч, готовых их принять.  Право работать в нашей стране для них огромная привилегия, и нет никакого смысла облагать в их пользу налогом собственных потребителей. Первейшая задача любого правительства – искать выгоды для собственных граждан, а не посторонних. Правительство должно стараться привлечь в страну рабочих мигрантов на лучших для нас условиях и с минимально возможными затратами.

Общество без долгосрочных пособий не нуждается в большом количестве иностранных рабочих. Израильское правительство уже впустило в страну сто тысяч физически крепких эфиопов и вдобавок к тому закрыло глаза на еще двадцать–сорок тысяч трудоспособных африканцев. Они настолько неопытны, что в экономическом плане проигрывают даже арабам, не говоря уже о тайцах. Если отменить государственные льготы, благодаря которым они могут позволить себе не работать, африканцы будут вынуждены браться за самые скромные сельскохозяйственные профессии. Чуть более квалифицированные строительные профессии отойдут безработным евреям из городов развития, которые тоже не должны жить за счет общества. В иудаизме считается преступлением, когда трудоспособный человек живет за счет других.
Государство должно не просто перестать субсидировать иностранных рабочих, а напротив, брать с них плату за право работать в своей стране. Все рабочие визы нужно продавать с аукциона.

Нашим палестинским врагам рабочие визы нельзя выдавать вообще. Должно стать важнейшей политической задачей стимулирование их эмиграции из Иудеи и Самарии. Сейчас в Израиле работает от 400 до 600 тысяч палестинцев. Практически все население Западного берега так или иначе живет за счет Израиля. Когда Израиль отказал в работе населению Газы, эта жалкая территория за два года скатилась в бронзовый век. На территории Израиля не должно быть ни одного палестинского рабочего. Предоставление им работы должно считаться государственной изменой, поскольку таким образом у них появляется возможность остаться в Иудее и Самарии. Если не давать им работу, то трудоспособное население начнет уезжать в массовом порядке, и через одно-два поколения никого не останется. Социальная экономика порождает пораженческую политику.

Несложно понять, какие силы стоят за диалектическим преобразованием противоположностей. Влиятельные сторонники преобладающей линии переключаются на празднование. Умеренные союзники все чаще сомневаются в разумности направления, в котором движутся. Перспективы уже не так радужны: идеалы, еще несколько лет назад считавшиеся столь инновационными, меркнут, а сложные вопросы, от которых раньше отмахивались, вновь напоминают о себе со всей серьезностью. Оппоненты все явственнее ощущают опасность и активизируют противостояние тенденциям. Но главное – изнашиваются идеи. У всех организмов, и общественные не исключение, срок жизни ограничен. Идеи рождаются и умирают.

Китайская поговорка гласит: «Вершина успеха – начало краха». Предсказать, где будет эта самая верхняя точка, невозможно, но ее наступление неизбежно. Ни один общественный процесс не вечен: подобно маятнику, он переходит из одной крайней точки в другую.
Похоже на то, что израильское общество находится на пороге трансформации. Двадцать лет большинство евреев соглашалось с аферой мирного процесса, тогда как опросы показывали, что арабов ненавидят почти все. Израильские арабы отвечали взаимностью. Евреи предоставили арабам все форы: Израиль вел переговоры с Сирией, а она спонсировала «Хамас» и «Хезболлу». С палестинцами – а они даже на неделю не прекращали попытки терактов. Евреи согласились с эвакуацией Газы – лишь чтобы увидеть, как «Катюши» обстреливают Ашкелон. Непрекращающаяся борьба между палестинскими группировками не оставляет надежды на то, что они будут уважать мирный договор. Глядя на жалких еврейских переселенцев из Газы, общественность сомневается в практичности переселения жителей Западного берега, которых гораздо больше. Поколение, привыкшее считать Голанские высоты коренной израильской территорией, с большим подозрением относится к любым уступкам Сирии. Экономические трудности во время кризиса отбивают у людей желание подвергать себя новым опасностям.
Левые замахнулись на большее, чем могут удержать: рост числа уклонистов от армии среди левых (их уже не меньше, чем среди харедим), провал размежевания с Газой и сдвиг общества к капитализму сделали левую идею немодной. Избиратели Лейбористской партии постепенно смещаются к коммунистическому «Мерецу», и вот уже левые становятся ультралевыми.

Правые с вязаными кипами постепенно становятся хребтом армии. Еще недавно они считались чудаковатыми поселенцами, а сегодня это узнаваемые и законные члены общества. Множество атеистов принимают традиционные ценности и даже поступают в йешивы.

Хороших евреев довольно много, и их становится все больше. Правительство пытается заткнуть им рот репрессиями, клеветой в СМИ и ложью. Консервативные политики не могут озвучивать правые взгляды, иначе их заклеймят расистами и исключат из Кнессета; как следствие, в политическом сленге царит самоцензура и создается впечатление, что все вокруг центристы. Но это не совсем так, ведь даже левая партия «Кадима» стремится к созданию палестинского государства по одной причине – помешать арабам Западного берега получить израильское гражданство и превзойти евреев по численности. В любой другой стране это считалось бы расизмом. Впрочем, такой расизм неплох. Подконтрольные государству СМИ пропагандируют только левые взгляды, создавая ошибочное впечатление, что общество поддерживает капитуляцию. Но невозможно вечно обманывать всех.

Есть фундаментальное право человека – чтобы тебя оставили в покое. Нет смысла выяснять, почему нации отличаются друг от друга – из-за культурных причин, генетических или каких-то иных. Вполне достаточно признать, что один народ воспринимает другой как отличный от себя. Конечно, граница между «мы» и «они» произвольна, не всегда ее легко объяснить, но глупо оспаривать существование этой границы. Люди имеют право на точку зрения, даже ошибочную. Невозможно игнорировать, скажем, тот факт, что множество людей по всему миру хотят въехать в Америку. Это показывает, что они восхищаются Америкой и ее образом жизни, хотят стать причастными к ней. Если неамериканцы хотят стать американцами, это доказывает существование культурных различий между ними. В Израиле этот водораздел еще больше, поскольку евреи и арабы довольно сильно недолюбливают друг друга, а между евреями и эфиопами вообще мало общего.

Многие страны принимают иностранных иммигрантов из важных идеологических соображений. В национальных государствах нет национальностей и других групп, в них есть только одна государствообразующая нация. Все граждане Франции вне зависимости от происхождения являются частью французской нации. Если национальное государство допускает иммиграцию, оно показывает этим, что определение национальности соответствует гражданству. Соответственно, запретив иммиграцию, государство покажет, что гражданство не сообщает человеку национальность, что ведет к очень опасному выводу: нынешние граждане тоже относятся к разным группам и неодинаковы. Уничтожается однородность избирателей, а с ней и демократия, ибо на каком основании большинство имеет право принимать решения за качественно отличное меньшинство? Очевидно, что меньшинства всегда будут подвергаться дискриминации. Однако верно и то, что большинство не должно уступать незначительному меньшинству с противоположным интересами. Вот почему демократия неприменима к культурно разнородным обществам. То же касается и экономически разнородных обществ, но там ситуацию исправляет свободный рынок, при котором богатство приобретает текучую форму и теоретически разбогатеть может любой. Культурные же различия менее текучи, потому что государство проводит политику равноправия граждан, что отнимает у представителей меньшинств мотивы перенимать культуру большинства.

Свободный рынок прекрасно решает иммиграционную проблему. В свободном обществе работодатели вправе отказывать соискателям на любом основании, в том числе их этническое и культурное происхождение. Еврейские потребители смогут бойкотировать арабских поставщиков, школы (а все они будут частными) – не принимать хронически отстающих учеников иностранного происхождения, частные общины – сдавать им жилье. Иммигранты уже не смогут претендовать на социальные ресурсы, которые не создавали ни они, ни их предки. Высокие цены на жилье, нормы в области жилья и образования, правила общественного поведения и внешнего вида – все это создаст для них непреодолимые проблемы. Еще лучше приватизировать всю инфраструктуру: никакого субсидированного общественного транспорта, сборы на всех дорогах, государственные услуги платные и на аутсорсинге. Носители других культур и экономически отсталые иностранцы просто не смогут существовать в таком обществе.

Американский Верховный суд отверг принцип «раздельность при равенстве» из-за чисто технических проблем с реализацией равного образования. Однако в других областях, особенно не требующих государственного финансирования, этот принцип вполне реализуем.

Но разве мы не должны «любить пришельца»? Конечно, нет. Любить пришельца невозможно по определению, почему он и назван пришельцем. В Торе речь идет о другом – о «гере». Гер – это фактически прозелит, принявший нашу веру. Можно долго спорить о том, что включает любовь к нему – всяческая помощь или просто непритеснение, однако важнее другое: сможет ли он сам воспринять наш образ жизни. Иммигрант-одиночка посреди моря местного населения, безусловно, быстро ассимилируется, но когда иммигрантов много, ситуация принципиально иная: они общаются друг с другом и сопротивляются ассимиляции. В США с этим проще, потому что американское общество не имеет никакого культурного наполнения. Иммигранты быстро американизируются за два-три поколения, поскольку американизация не имеет никакого позитивного содержания: иммигранты просто отказываются от собственной культуры, но не приобретают новую. В Израиле ситуация гораздо сложнее, потому что от иммигрантов требуется воспринять еврейскую культуру, этику, религию, трудовую этику – это сложная комбинация. Рабби не зря учили, что при царе Соломоне у нас не было прозелитов – и снова не будет, когда Мессия создаст правильное еврейское государство.

Размер страны тоже играет свою роль. Большая страна, такая как Америка, – это земельная монополия. Никакая монополия не вправе произвольно отказывать клиентам – в данном случае гражданам. Маленький Израиль – другой случай. Израиль имеет полное право отказать во въезде носителям другой культуры или религии без серьезного ущемления их прав, как это делает Ватикан. В мире соперничающих юрисдикций каждая юрисдикция должна иметь право исключить любую группу, точно так же как любой человек имеет право исключить из своего дома любого гостя. Как дом принадлежит владельцу, так же общественная земля принадлежит народу, и они имеют полное право закрыть свою страну от иностранцев, как хозяин может закрыть свой дом от непрошеных гостей.

Либертарианские общества сначала отвергают ценности и затем – ответственность. Они превращаются в квазисоциалистические социальные государства.

Либертарианство – это не честная интеллектуальная позиция, но рационализация страха. Никому не нравится, как живут чужаки. Поскольку богатые люди хотят извлекать из своего богатства максимум выгоды, это заставляет их отвергать ценности вместе с другими поведенческими ограничениями. Богатые люди боятся за свое богатство, сторонятся насилия и не хотят противостать извращенцам. Извращенцы же, видя отсутствие сопротивления, захватывают контроль над обществом.

На самом деле наши еврейские взгляды и не подлежат доказательству. Очень просто высмеивать их с позиций рациональной логики. Но именно в этом и состоит вера – в убеждениях, не подлежащих обсуждению.

Еврейская вера прошла тест на научность: делается предположение, которое принимается в случае, если оно проще других гипотез по этому же вопросу и при этом не противоречит наблюдаемым фактам. Еврейский монотеизм – это самое простое религиозное учение, и ни одна заповедь не противоречит наблюдаемым фактам из области человеческой ментальности и социальных процессов. Честный левый вполне мог бы принять иудаизм.

Но левых не интересуют цели, им более интересны средства. Обратите внимание, как западные левые изменяли свои симпатии от нацистов к коммунистам, вьетнамцам, арабам и вымирающим видам животных. Единственное, что объединяет все перечисленное, – желание изменить существующий порядок вещей и господствовать в новом порядке. Левых интересует только сила, а сила лучше всего проявляется в репрессиях, будь-то предпринимателей в России или религиозных евреев в Израиле.

Как только мы отвергаем иудаизм, сионизм превращается в расизм и кражу земли. Евреи верят в свою отличительность от других потому, что это предписывает иудаизм; если иудаизма нет, то говорить о собственном отличии от других есть не что иное, как расизм. Если у евреев нет права на Хеврон, где Авраам купил землю и место для погребения, где Давид основал свою столицу перед завоеванием Иерусалима, то откуда у евреев права на Тель-Авив? Левые так объясняют, почему они отдают Хеврон, но держатся за Тель-Авив: мы нравственные люди, потому что украли лишь чуть-чуть; мы украли у арабов только Тель-Авив, но не Иудею. Согласно иудаизму, мы законные владельцы этой земли во всей ее полноте; согласно политике левых, мы в лучшем случае мелкие воришки.

Нет ни единого способа примирить левацкость с еврейством. Что из них мы должны запретить в Израиле?

Ситуация изменилась с приходом к власти нацистов. Возможно, она изменилась бы и без них, поскольку евреи повзрослели и стали умереннее. Как бы то ни было, история такая, какая она есть: новые времена начались с нацистов.

В репрессиях немецких евреев сионисты увидели отличную возможность расширить эмиграцию в Палестину. Для находившегося на грани банкротства Еврейского агентства было важно то, что новые эмигранты обычно были состоятельными людьми и не имели проблем с британскими оккупационными властями: многие немецкие евреи могло позволить себе «капиталистические» визы. Ассимилированные евреи, желавшие остаться в Изгнании, учуяли измену. Раввин Стивен Вайс пытался организовать всемирный бойкот нацистской Германии, чтобы заставить ее терпеть своих евреев, но сионисты нарушили его планы: они хотели использовать эту возможность, чтобы привезти как можно больше евреев в Землю Израиль, а не охранять их в Изгнании. Это был циничный, но правильный аргумент. Сионисты говорили и о том, что бойкот Вайса подвергает огромной опасности немецких евреев, что позже и подтвердилось. Для Вайса этот бойкот был по большей части делом политики. Дальнейшие события показали, что этого раввинистического лидера совершенно не интересовала судьба евреев; он осудил Хиллеля Кука и отказался давить на Администрацию США с целью бомбежки лагерей смерти. По всей вероятности, к организации бойкота Вайса подтолкнул Рузвельт, чтобы подразнить Германию.
Ревизионистское движение Жаботинского разрывалось между желанием увеличить приток евреев в Палестину и традиционным правым стремлением защитить их в Изгнании. Будучи свидетелем украинских и белорусских погромов на рубеже 20-го века, Жаботинский не мог бросить немецких евреев на произвол судьбы. Нацисты терпели тренировочные лагеря «Бейтара» только потому, что они ставили перед собой цель избавить Германию от евреев. В конечном итоге Жаботинский формально порвал связи с немецким «Бейтаром», чтобы не подвергать организацию опасности через свою деятельность по бойкотированию Германии.
Для ведущих сионистов начало 1933 года ознаменовало гаавару – проект, в ходе которого немцы отпускали евреев в Палестину с имуществом и большой суммой денег. Немцам не хватало иностранной валюты, и они придумали решение, приемлемое и для сионистов: отбывающие в Палестину евреи оплачивают немецкими марками местные товары, эти товары экспортируются в Палестину, сионистские торговцы их продают и возвращают деньги прибывшим иммигрантам. Решение было выигрышным для обеих сторон: и немцы расстались с частью евреев, и Еврейское агентство получило около 35% дохода. Да и немецкие евреи спасли себе жизнь, о чем они тогда еще не знали. Впрочем, в Палестину перебрался только каждый десятый немецкий еврей.

Новоприбывшие не были похожи на тех, кто прибыл сюда раньше. Религиозные иммигранты не отличались высокой производительностью, но были подкованы идеологически. Сионистские иммигранты были нерелигиозны, но зато производительны. Немецкие же евреи (йеки) не имели ни того, ни другого. Подобно большей части русских евреев, прибывших в 1990-х, йеки просто спасались от проблем у себя дома, а не переезжали в Израиль по зову сердца. Эта ассимилированная масса не отождествляла себя ни с евреями, ни с сионистами. Многие хотели вернуться обратно в Германию после падения режима нацистов. В процессе гаавара, сионисты играли с дьяволом, и проиграли ему: немецкие евреи стали мощной антисионистской силой в Израиле. Они говорили по-немецки, презирали «мужицкую» еврейскую культуру, игнорировали религию и снобистски почитали себя европейцами в Азии. Простые евреи платили им той же монетой, и напряженность нарастала. Презираемые и презирающие других, немецкие евреи были движением «Мир сейчас» для своей эпохи.

Лишенные сионистских идеалов, космополиты-йеки стали главным рупором двунационального государства и даже еврейской автономии под британским господством, мирных решений и интеграции арабов. Немецких евреев отличал пацифизм, отвращение к насилию толпы и чувство вины. Они постоянно чувствовали себя виноватыми, выжившими из «утонувших и спасенных». Они не могли забыть, что они получили иммиграционные сертификаты, а другие – не получили и погибли. Йеки помогали арабам, чтобы избавиться от стыда за неспособность помочь евреям.

Британские оккупанты превратили Еврейское агентство («Сохнут») в Юденрат: англичане выдавали «Сохнуту» некоторое число иммиграционных пропусков, которые он распределял по собственному усмотрению. Таким образом, англичане заставили евреев осуществлять селекцию по типу лагерей смерти – выбирать, кто из их собратьев умрет, а кто останется жить. Иногда «Сохнут» действовал цинично, но часто им двигал здравый смысл или отчаяние. Он выдавал визы в Палестину собственным сторонникам-социалистам, в основном молодежи с навыками ведения сельского хозяйства. Однако перед тем как Германия в 1939 году оккупировала Польшу, «Сохнут» уже выдал половину имевшихся виз немецким евреям. Их было 500 тысяч, в семь раз меньше числа польских евреев. Естественно, Еврейское агентство считало, что немецкие евреи находятся в большей опасности, чем польские. Йекам пришлось жить с осознанием того, что они получили визы по ошибке «Сохнута».

Многие немецкие евреи, прибывшие в Палестину, никогда до того не работали производительно. Да и не хотели, поскольку презирали евреев-рабочих. Позже это отношение передалось израильской «культурной элите».

Когда возникло еврейское государство, йеки были единственным образованным классом. Они автоматически становились академиками, журналистами и судьями. Они вложили в своих студентов немецкие ценности. А ценности эти представлял собой нигилизм высшей пробы, выкованный в самой ассимилированной еврейской общине того времени. Если Бог и предназначал для Катастрофы какую-то цель, то она могла быть только одна: уничтожить ассимиляцию, защитить от нее Землю Израиля, как в прошлом поколение Изгнания погибло в пустыне. Но этому замыслу не суждено было сбыться, поскольку йеки оказали на израильский образованный класс огромное, непропорциональное воздействие.

Тридцать лет назад, когда партия «Ликуд-Херут» впервые пришла к власти, социалисты поняли, что изменение демографической картины общества означает конец их доминированию: сефардские евреи имели негативный личный опыт общения с арабами и голосовали за правые партии. И левые космополиты сделали ставку на онемеченный Верховный суд: если суд сам назначает своих членов, то он становится полностью изолирован от общественного мнения – следовательно, и от сионизма. Рядовые израильтяне могут голосовать, за кого хотят, но в конечном итоге законодательство контролирует именно Верховный суд: своими решениями он отменяет одни законы, изменяет другие и создает третьи. Верховный суд даже присвоил себе исполнительную власть: он управляет армией, двигает разделительный барьер и выносит решения по мириаду других вопросов, связанных с управлением страной.

Раз уж мы не можем просто расстрелять предателей из германизированного Верховного суда, то самое лучшее, что остается – это поддержать борьбу за то, чтобы судей назначал только Кнессет.