Казалось бы, парадокс: академики – типичные левые, а левацкость – самое примитивное и варварское учение. Как такое возможно?

Дело в том, что эти академики – не настоящие ученые, ведь занимаются они придуманными либеральными дисциплинами. И в Израиле, и, насколько я знаю, в Америке многие ученые технической направленности: физики, инженеры и т. д. – являются правыми. Конечно, не все, но процент консерваторов среди них гораздо выше, чем среди либеральных академиков. Нужно быть весьма легковерным, чтобы считать наукой литературу, экологию или, скажем, экономику. Я занимался экономикой и могу с уверенностью сказать, что экономисты умеют только объяснять события пост-фактум, но ни одна экономическая теория не способна предсказать развитие событий или успешно разрешить накопившиеся противоречия.

Для внедрения своих политических идей левым приходится игнорировать накопленные человечеством знания. Любой, кто хоть немного знает историю, видит неприменимость левых теорий к реальной жизни. Неудивительно, что везде, где левые приходят к власти, они рушат образование. В СССР, Израиле, Камбодже, Китае, а последнее время все чаще и в США образование направлено на утверждение единообразия. Учеников учат не думать, а зубрить. Превосходство больше не является желанной целью образования, теперь в цене покладистость. Государству не нужны острые, пытливые умы – и государство же управляет образовательной системой. В демократиях, как и в тоталитарных государствах, единообразие стало идеологической ценностью: поскольку у каждого человека только один голос, следовательно, все подобны друг другу. Логическим следствием такого подхода является мультикультурализм: поскольку люди подобны, то и культуры – тоже. Плохой студент может быть хорошим футболистом, а даже если и нет, его всегда можно похвалить за то, что он привносит в жизнь института культурное разнообразие. Любой человек в чем-то хорош, никто не лучше других. Быть слишком умным стало немодно. Людям стало стыдно доказывать, что они правы, они не хотят оскорбить других тем, что те неправы. Этот поиск хорошего в каждом человеке – приговор для образования, которое становится неспособно генерировать подлинную интеллектуальную элиту. Что еще хуже, левые прямо восхваляют единообразие. Для них это способ согнать избирателей в послушное стадо, но цивилизация от этого страдает, поскольку прогресс невозможен без полемики. Но как полемизировать и проводить в жизнь какие-то мнения, если люди стесняются твердо их придерживаться? Нет принципиальной разницы между войной Союзников с нацистами и трудами Эйнштейна, ниспровергающими научные догмы: обществу нужны крайние точки зрения, нужны битвы. Нельзя достичь прогресса в атмосфере полного благодушия, прогресс приходит только через нетерпимость к мнениям других.

Единообразие и некритичное отношение приводят к неспособности отличать добро от зла. Каннибализм становится самобытным культурным явлением, Иран и США описываются как одинаково репрессивные режимы, терроризм и война с ним одинаково вызывают гражданские потери. Нравственный релятивизм – это отсутствие нравственности. Нежелание возвыситься над толпой нигилистов превращает демократию в охлократию, власть толпы, в которой заправляют самопровозглашенные интеллектуалы – которые, как часто бывает с экологами, не имеют соответствующего диплома и не подходят на роль интеллектуальных лидеров общества.

Неудивительно, что у СССР, Израиля и Камбоджи была одна общая черта – пасторализм. Она в явном виде существовала в Израиле и Камбодже, где культивировалось пасторальное аграрное общество, и в слегка скрытом – в России, где традиционных крестьян заменили на не менее пасторальных по духу пролетариев: одинаковых, примитивных и согласных. Лжеакадамики могут выглядеть интеллектуалами и вести общество, только если оно само осознанно отказалось от интеллектуальных ценностей.