Как либерал в первоначальном значении этого слова я очень чувствителен к индивидуальным правам человека. Однако проблема в том, что левые украли у либералов этот термин, как и многие другие. В современном языке права человека превратились в нравственно приемлемый эвфемизм для нигилизма и оправдания попыток свергнуть установленный порядок вещей без согласия общества.
Изначально права человека означали определенную защищенную сферу, в которую не могло вмешиваться государство. Это разумно: большинство вправе иметь определенные ценности и образ жизни, но оно не должно притеснять индивидуумов, при условии, что они не покушаются на ценности большинства и отправляют свои интересы в частной обстановке своего жилища.
Правда, в редких случаях неприемлемы даже такие права. Например, иудаизм требует обеспечить нравственную чистоту на небольшом участке земли, и никто, живя на этой земле, не вправе нарушать эту чистоту. Здесь нет жилища, частного от Бога. Все жители Земли Израиля лишь квартиросъемщики: они арендуют имущество у Бога и обязаны подчиняться его правилам. В Израиле есть квасной хлеб в Песах – серьезное преступление даже в частной обстановке.
Если абстрагироваться от таких редких ситуаций, в целом частная жизнь должна быть защищена от интересов общества. Или, говоря иначе, частная жизнь начинается там, где заканчиваются интересы общества. Следовательно, права человека – это свобода от общественного вмешательства, при условии, что совершаемое деяние обществу безразлично.
Между тем права человека все чаще и чаще трактуются не как «свобода от», а как «свобода на». Вот пример. Еще несколько десятилетий назад гомосексуалисты, защищаясь от государственных репрессий, приводили в качестве аргумента, что это их частная жизнь и общества она не касается. Но потом произошел поворот на 180 градусов и гомосексуалисты заявили, что их жизнь уже не частная и крайне важна для общества. Так появилась пропаганда гомосексуализма (она же «уроки терпимости») в школах. Гомосексуалистам уже было недостаточно, чтобы общество не вмешивалось в их жизнь; они сами начали вмешиваться в жизнь общества, требуя права на однополые браки, иммиграционные визы для партнеров из других стран, социальные льготы, усыновление детей и т. п. То есть, если раньше они требовали оградить себя от внимания общества, то сейчас они требуют к себе этого внимания.
В любом правиле есть ограничения. Правило требует определения, а определение создает границы, они же ограничения. Тот же пример с усыновлением детей подразумевает массу ограничений: интересы ребенка важнее интересов родителей; усыновитель должен быть ответственным и нравственным взрослым человеком, а не, к примеру, подростком. Любое ограничение покушается на чью-то свободу, в данном случае это свобода подростка или безнравственного (или безответственного) взрослого. Мы видим, что концепция личной свободы при желании может быть использована для ниспровержения любого закона, любого правила.
Поскольку любой закон нарушает чьи-то права и свободы, судьи получают абсолютный контроль над законодательством. Однажды американский Верховный суд постановил, что владельцы открытых автокинотеатров вправе показывать фильмы эротического содержания и не обязаны при этом возводить вокруг кинотеатра стены, потому что посетителей близлежащей церкви никто не обязывает их смотреть, они могут в любой момент повернуться к экрану спиной. В Израиле ситуация еще хуже: там суды сами назначают своих членов и полностью утратили связь с политическими реалиями. Когда ничего не подозревающие депутаты Кнессета приняли конституционный закон «О достоинстве», судьи начали запрещать любой закон, если он нарушает чье-нибудь достоинство, и неважно, в чем оно заключается. Например, Верховный суд считает блокпосты нарушением чувства собственного достоинства арабов и постоянно требует от правительства их убирать.
Одним из способов борьбы с левым активизмом может быть принятие в качестве конституционного закона положения о том, что свобода должна пониматься только как свобода от произвольного вмешательства. Если все водители на определенной дороге должны проехать через один и тот же блокпост, то ничья свобода не нарушена. Но тогда можно придраться к тому, что свобода многих людей нарушается необоснованно: например, обыскивать евреев смысла нет. Кроме того, даже такое узкое определение свободы суд может трактовать расширительно. Скажем, если блокпост поместить не в центре Иерусалима, а на въезде в город, это можно трактовать как дискриминацию жителей пригородных кварталов.
Для поиска решения важно четко определить проблему. Левый активизм что в Израиле, что в Америке направлен на центральные, а не местные власти. Объяснить это можно тем, что изменить закон в каждом отдельном регионе слишком сложно, проще сделать это сразу для всей страны из центра. Но более логичным объяснением представляется то, что у местной власти всегда больше здравого смысла, чем у центральной. Израильские Кнессет и Верховный суд, равно как и их американские аналоги, слишком удалены от повседневных реалий жизни простых людей. Члены Кнессета слишком сильно зависят от рекламы; как бы они ни голосовали по законопроектам, результаты выборов все равно решает рекламный бюджет. Еще более независимы от общественного мнения судьи; они вообще независимы от всего и вся и могут полностью игнорировать общественное мнение. Здравый смысл заканчивается на уровне города.
Верховный суд вообще нужно упразднить, а единственным судебным органом должны быть избираемые городские судьи. И не нужно бояться разночтений в трактовках законов, которые могут появиться в результате. В большинстве вопросов больших расхождений не будет, потому что судьи будут общаться и перенимать опыт друг друга. Те же расхождения, что возникнут, будут отражать стандарты разных общин: совершенно естественно и правильно, что в одних городах будет уделяться больше внимания индивидуальным правам, в других – традиционным ценностям. Когда же во всей стране действуют единые стандарты, они всегда стремятся к наименьшему общему знаменателю. В результате возникает ценностный нигилизм, от которого не выигрывает ни общество, ни подавляющее большинство граждан.
Когда в стране возникает чрезвычайное положение, индивидуальные права всегда уступают место ценностям общества. Израиль посреди моря мусульман постоянно пребывает в чрезвычайном положении. Пропаганда индивидуальных прав уничтожает национальное единство. СМИ убедили обывателей, что их безопасность зависит от мирных договоров, существующих только на бумаге, а их чувство собственного достоинства не позволяет угнетать арабов, которые по странному стечению обстоятельств хотят их убить.
Индивидуальные права существуют только на местном уровне. Реализация таких прав возможна только одним способом – путем переезда в тот город или общину, где признаются желаемые данному индивидууму права.