Еврейский реформизм не плох сам по себе. Ортодоксальные евреи были величайшими реформатами своего времени: они заменили религию Храма и Земли Израиля на раввинский иудаизм. В сравнении с числом и масштабом изменений, внесенных раввинами, потуги современных реформистов просто бледнеют.

Однако есть существенная разница между подходом ортодоксов и реформистов, а именно честность. Ортодоксальные раввины честно старались спасти иудаизм в отсутствие Храма. Со временем их подход увел их очень далеко от нормативного иудаизма и привел к появлению мелочного и бессмысленного законодательства; любая правовая система рано или поздно поддается тенденции вдаваться в рутинные вопросы. Большинство ортодоксальных раввинов честно закрывают глаза на разрыв, отделяющий их суеверный иудаизм от веры в Бога, которая требует от нас предпринимать болезненные политические шаги в реальном мире.

Реформизм не пытается ничего реформировать. Это типичное левое движение, для которого характерна фирменная черта софистов – переопределение понятий. Реформизм облекает атеизм своей паствы в произвольно определенные еврейские термины, вместо того чтобы искать нынешнее значение древних понятий. Довольно спорна даже сама необходимость подобной переоценки, ведь человеческая мораль в течение истории не изменилась ни на йоту. Мы зачитываемся шумерскими поэмами о Гильгамеше и древнегреческими одами, восторгаемся изяществу выражений Песни песен, нас продолжает изумлять Шекспир. Персидские пытки нашли новое выражение в Инквизиции, а массовые пытки – в советских трудовых лагерях. Для римлян был бы очень близок британский колониализм, а две мировые войны они даже сочли бы чрезмерно жестокими. Романтизм сторонников современной теории о правах человека очень напоминает средневековых трубадуров.

Иудаизм ставит во главу угла правосудие: безжалостное, непрощающее, жесткое правосудие, направленное на поддержание нравственной чистоты в еврейском обществе. Реформисты лгут о каждом элементе этого определения. Для них справедливость превратилась в социальную справделивость или, более точно, коммунистическое благоденствие, в котором правят бюрократы, ответственные за распределение.

Они делают акцент на милосердии, в то время как в Торе вообще нет понятия человеческого прощения: закон настолько жесткий, что предписывает свидетелям собственноручно казнить преступника. Наш законодатель мудр: прощение лишь провоцирует других преступников. Но реформисты придерживаются того, что раввины называли милосердием глупцов, прощая злых.

В иудаизме единственной целью является моральная (=ритуальная) чистота, как ее сформулировал Бог в Торе, при этом жизнь не имеет абсолютно никакой ценности. Евреям заповедано казнить или изгонять своих соотечественников за нравственные нарушения, совершенные даже у себя дома, такие как гомосексуализм или заквашенный хлеб в Песах. Иудаизм не допускает свободы совести: в Земле Израиля даже иностранцы, включая неевреев, обязаны придерживаться еврейского закона под страхом смерти. Реформизм же делает акцент на ровно противоположном – терпимости, праве каждого жить так, как он считает нужным, причем не только в личной жизни, но и в общественной.

Иудаизм отличается изоляционизмом: евреи – это «народ, который живет отдельно». Неемия приказал евреям выгнать иноплеменных жен, что разрушило почти все семьи в Иерусалиме. Мы принимали к себе сравнительно немного обращенных, чтобы можно было их ассимилировать; Неемия увидел, что иностранных жен слишком много, чтобы можно было их ассимилировать в еврейский народ, и приказал отослать их. Кроме того, мы принимаем обращенных на наших условиях: человек не становится евреем просто потому, что думает, что он еврей. Иудаизм полагает себя единственной истиной, и евреи являются единственным избранным народом. С точки зрения иудаизма любая другая религия не просто ущербна, но отвратительна. Мы не презираем другие народы, но нам отвратительны их религии. В наших молитвах мы благодарим Бога за то, что не родились в другой религии. Что может быть дальше от реформистских межконфессионального диалога, смешанных браков, культурного обмена и, как следствие, ассимиляции?

Сколько людей в среднем реформистском храме верит в Бога? Ни один, в том числе их раввин-гомосексуалист. Просвещенная аудитория не может поверить в Бога, который создал Землю и слушает наши молитвы. Либеральные евреи не выносят мысли о собственной избранности. Евреи с критическим умом отказываются верить, что Бог говорил с нами на горе Синай и дал нам все заповеди. Даже если бы они верили в существование Бога, вера для них не имела бы никакого практического значения. Если Тора не продиктована Богом, то что меняется от Его наличия или отсутствия? Каким законам следовать, даже если Он есть? Реформисты следуют заповедям, удовлетворяющим их этике. Образуется порочный круг: они сверяют религию по этике, в результате чего их религия оказывается ‘yже, чем их этика. При этом их «иудаизм» оказывается неотличим от этических максим воспитанного шведа.

Реформисты даже менее этичны, чем язычники. Либерализм требует терпимости к безнравственности, поскольку для тех, кто не верит в Библию, не существует объективных критериев нравственности. Следовательно, реформисты объявляют, что каждый человек имеет право выбирать те заповеди, которые ему нравятся – пренебрегая остальными. Спросите себя: существует ли грех, за человек будет исключен из реформистской общины? Да, во многих ортодоксальных синагогах тоже приемлемы любые мерзости – но только если их не афишировать, в то время как терпимость реформистов лишь поощряет грех. Если двери реформистских храмов открыты для всех, кто вступает в смешанные браки, нарушает Шаббат и кашрут, ведет сексуально безнравственный образ жизни, то что мешает принимать также и неэтичных людей? На самом деле неэтичных людей встречают с распростертыми объятьями, особенно если они делают щедрые пожертвования. В реформистских храмах грешников не заставляют реформироваться.

Когда мы делаем послушание Богу личным делом каждого, субъективируем его, мы этим ставим себя выше Бога. Неважно, что Бог сказал в Библии – каждый сам решает, чему следовать, если вообще следовать чему-то. С логической точки зрения каждый реформист должен молиться самому себе, поскольку в его богословии его совесть является источником его личного религиозного закона. Как же странно – молиться Богу, одновременно пренебрегая его заповедями! Более того, субъективизация религии уничтожает единство между членами конгрегации. Единственное, что объединяет членов реформистского храма, это их атеизм. Они не согласны друг с другом ни по одному вопросу еврейской религиозной практики, зато едины в пренебрежении к этой практике.

В реформизме нет четких ценностей и учений, только отсутствие таковых. В реформированном «иудаизме» нет ни одной собственно еврейской ценности или учения. Реформисты открыто отвергают еврейскую избранность. Универсализм их рассуждений превосходит марксизм: исправление (всего) мира и социальная справедливость (для всех). И неважно, что социальная справедливость для одних означает ограбление других, а исправление мира в Африке означает пренебрежение евреями в Сдероте.

Реформизм, эта универсалистская религия, оперирует универсалистскими ценностями – однако самые универсальные ценности имеют наименьший общий знаменатель. Реформизм протягивает руку всем, отказываясь кого-либо отвергать. Реформизм вобрал в себя моральные мерзости, такие как «раввины»-лесбиянки и однополые браки. Реформисты говорят, что каждый создан по образу Бога. Но это же относится к убийцам и т. д. – должны ли мы терпеть и приветствовать в храмах и их тоже? В конце, каждого из нас спросят: «А что ты сделал с Моим образом?»

В реформированном иудаизме нет смысла оставаться евреем. Реформисты открыто продвигают межрелигиозных диалог с целью доказать, что евреи ничем не отличаются от других. Какой смысл оставаться евреем, растить в еврействе детей? Во-первых, расизм: мои предки были такие хорошие, что я не хочу смешиваться с тобой, отпрыском других предков. Это звучит омерзительно. Во-вторых, культурный шовинизм: еврейская культура превосходит другие культуры или, по крайней мере, имеет уникальную ценность, так что я хочу продолжать придерживаться ее. Но евреи заимствовали культуру народов, среди которых мы жили, и довольно мало общего между сефардской и ашкеназской культурами. В-третьих, поскольку Бог избрал нас быть своим народом, и я, и мои дети должны выполнять его волю – это единственная моральная причина. Однако у нее есть проблема: реформисты отвергают абсолютную достоверность Торы. Поскольку они считают, что какие-то заповеди устарели, следовательно, они уже не могут быть до конца уверены, что точно так же не устарела и не потеряла актуальность еврейская избранность.

Вполне возможно, что однажды и ортодоксальный иудаизм столкнется с попытками реформировать его, подобному тому как это происходило в других религиях. И только честность будет тем критерием, который позволит определить, является ли лидер реформы настоящим еврейским фундаменталистом. Такая реформа должна означать возврат к еврейским базовым ценностям, к тому иудаизму, который можно исполнять только в Земле Израиля – нашей собственной стране, свободной от иностранцев и еврейских предателей, – к Храму и жертвоприношениям, а также к тому, что все население примет основные законы иудаизма – силой, если потребуется.

Общественные теории эволюционируют, но религии – иной случай. Со временем они обрастают добавлениями, которые нужно периодически стряхивать. В любой другой сфере чем новее, тем лучше. В религии единственно хорошим является старое. Итак, мы ждем истинного реформатора – еврея-фундаменталиста.