Любой закон в той или иной степени произволен, и закон Бога – не исключение. По большому счету, нет разницы, устанавливать ограничение скорости в 60 или 62 км/час. Правило кашрута основано на разумнейшем принципе, но в определенной степени тоже произвольно: нельзя убивать всех людей и всех животных, за вынужденным исключением нескольких животных, в основном коров, овец и коз.

Можно сделать вывод, что конкретная формулировка закона менее важна, чем правильность принципа и сила убежденности. На этом подходе основана эволюция религиозного законодательства. И действительно, примеры изменения законов есть в самой Торе. Наказание по принципу «глаз за глаз» изначально применялось только к обидчику беременной женщины (Исход 21:23), но позже было распространено на любое преступление (Левит 24:19), а затем было перетолковано как справедливое возмещение ущерба. За половой контакт с женщиной во время менструации изначально налагался недельный срок ритуальной нечистоты (Левит 15:24), но позже это преступление каралось казнью или изгнанием (20:18). Смысл ясен: с практической точки зрения ритуальная нечистота не доставляла обидчику неудобств, она лишь запрещала ему посещать Храм. Однако нечистота отдельных людей загрязняла Землю Израиля, так что правонарушителей пришлось наказывать более жестко – впрочем, только при наличии свидетелей.

Раввины были величайшими реформаторами своего времени: они заменили иудаизм Храма сначала на религию личной ритуальной чистоты, которая затем была преобразована в религию морали, и, наконец, превратилась в религию мирских ритуалов, наподобие языческих культов. С одной стороны, может показаться, что раввины спасли евреев, которые не могли выжить без Храма. Однако задолго до того, как итальянцы уничтожили Второй Храм, многие евреи Диаспоры прекрасно обходились без него. Помимо ежегодных пожертвований в полшекеля у них не было никаких контактов с Храмом. Вероятно, появление раввинского бесхрамового иудаизма ослабило рвение евреев по восстановлению Храма.

Раввины перетолковали многие законы Торы: одни они ловко обошли (например, прощение долга через семь лет), другие отменили (наказание сына за неуважение к родителям), третьи изобрели (галаха). Глядя на раввинскую практику, реформизм не выглядит столь кощунственным: Тора лишь переписывается, чтобы ее принципы, стоящие за каждой заповедью, можно было применить к современной ситуации. Вся разница в отношении: если раввины были преданными и богобоязненными, то реформисты создали религию для маскировки собственного атеизма.

Сколько прихожан типичного реформистского храма верит в существование Бога? Ни один, включая «раввина». Они могут создавать причудливые концепции приемлемого для них Бога: сила, разум, поле – но это уже не тот Бог, который слушает наши молитвы, который наказывает и вознаграждает. Представление реформистов о Боге, теоретически, может быть правильным – но это представление не имеет ничего общего с Торой и иудаизмом.

В отличие от раввинов, реформисты не делали честных попыток понять, пусть даже и перетолковать закон – они вымели его, как сор из избы. Реформист не воспринимает ни одну заповедь как основу своей религии. Человек может нарушить любую заповедь и по-прежнему оставаться евреем-реформистом. В крайнем случае, они принимают те заповеди, что совпадают с этическими нормами, однако запрет убийства и воровства – это еще далеко не религия. В реформизме нет Шаббата, кашрута, нравственной и ритуальной чистоты – то есть, ничего от иудаизма. Следовательно, это попытка не перетолковать еврейский закон, а облечь атеизм в тогу религии. Такой хитроумный подход типичен для левых: они изменяют значения понятий, чтобы они совпадали с их теориями. Так, скажем, принцип сочувствия к бедным превратился в государство всеобщего благосостояния.

Когда ортодоксальный еврей рассуждает об иудаизме, понятно, о чем он говорит: о законах Торы в адаптации раввинской литературы. Скорее всего, реформизм еще слишком молод, чтобы успеть разработать аналогичный свод правовых толкований. Пока реформизм даже не выказывает попыток кодифицировать свои богословские положения, просто потому что ему неинтересно богословие. В реформизме нет богословия, потому что оно ему не нужно. Любое богословие для его неверующих сторонников – перебор.

С другой стороны, многие ортодоксальные евреи тоже атеисты. Они ограничили Бога синагогами, воздают ему должное в мирских ритуалах, таких как субботний лифт, но запрещают ему доступ к своей повседневной жизни. Соображения религии не влияют на их поведение в политике, бизнесе и личной жизни. Они бормочут молитвы и никогда не сделают паузу, чтобы затрепетать от ощущения удивительной святости этого момента – человек разговаривает с Богом. Для ортодоксальных евреев религия стала бездумным ритуалом, дешевой подделкой того удивительного момента общения с Богом, которое в редких случаях испытывали пророки. Они отмечают Хануку, годовщину победы в гражданской войне между еврейскими фундаменталистами и либералами, и ничего не делают с израильским правительством, которое куда хуже либералов эпохи Маккавеев. Подобно язычникам, многие ортодоксальные евреи заменили религию символизмом; их иудаизм уже не образ жизни, но жесткая система символических мирских обрядов, давно утративших свое значение.

Они целуют свитки Торы и мезузы, но оставили важнейшее в законе: борьбу за создание еврейского государства, подлинно еврейского государства.