Консерваторы похожи на простофиль. Они цепляются за старые взгляды и сопротивляются прогрессу – хотя их взгляды ненаучны и давно вышли из моды. В науке доминирует экспериментальный подход; а в проблемах социальных эксперименты ставятся на людях. Консерваторам не хватает ярких идей, которые решительно исправили бы ситуацию; эти упрямцы убеждены, что от ярких и новых идей в общественных отношениях надо держаться подальше. Консерваторы приговаривают мир к раздражающе медленному темпу развития – через бесконечные испытания, ошибки и мелкие улучшения. Они отрицают якобы самоочевидное: что мир может быть достигнут через переговоры. Взамен они настаивают на старомодной войне до победного конца. Консерваторы не верят в роль отдельных великих умов в истории; они полагают, что общества развиваются самостоятельно, по своим законам. Этим они раздражают больших политиков, ставя под сомнение их влияние и роль.

Левые, напротив, речисты, образованы, активны и отлично организованы. Они многого достигают, они легко побеждают консерваторов хоть в теледебатах, хоть в политике. Левые выясняют обстановку и действуют, а если не вышло, легко отказываются от предыдущих взглядов и пробуют снова. Левые манипулируют массами и поэтому в сильной степени зависят от коллективного действия. Для благородной цели массы собрать трудно; люди объединяются либо из страха, либо из ненависти. И вся надежда левых – на то, чтобы направить разрушительное коллективное действие против еще большего зла; такая война плохого с еще худшим называется освободительной войной. Людям не нужна свобода как таковая; семья и обязанность зарабатывать хлеб насущный оставляют мало места для абстрактной свободы в их повседневном существовании. Люди скорее захотят свободу в более понятном им смысле – как избавление от тех, кого они ненавидят. Все «освободительные войны» – это фактически войны узаконенной ненависти к угнетателю. Таким образом, левая идея держится на ненависти и сильна ею, поэтому левые всегда так старательно разжигают в массах зависть и ненависть. За примерами далеко ходить не надо: посмотрите хотя бы на зигзаги израильской политики.

Израильский вице-премьер Хаим Рамон, как известно, центрист. Он был осужден по обвинению в сексуальных домогательствах. На самом деле Рамон, конечно, не насильник, он всего лишь насильственно поцеловал девушку-солдатку. Она военнослужащая, и, между прочим, однажды может погибнуть, защищая типов, подобных Рамону. И тем не менее, в перерывах между пылкими поцелуями любвеобильный Хаим сделал очень важное дело: попытался обуздать радикальных левых активистов из Верховного Суда. Рамон посмел нанести удар в самое уязвимое место левацкого суда, посягнул на самый вопиющий его перекос: назначение судей самими судьями. Нет, это не шутка: израильский Верховный Суд объявил абсолютную независимость от еврейского государства и сам назначает своих судей. Верховный Суд таким образом превратился в черный ящик, выносящий ультралевые решения и не затрудняющий себя мелочами вроде законности. Как только наш сексуальный гангстер отбыл умеренное наказание и приступил снова к исполнению государственных дел, он тут же сговорился с Фатхом о том, что Израиль оставит арабам Иудею и разделит с ними Иерусалим. Он обрушился с критикой на Эхуда Барака, лидера левой Аводы, за его правые взгляды – тот однажды высказал сомнения в том, что Фатх собирается выполнять свои обещания по обеспечению безопасности. Затем Рамон раскритиковал правительство за то, что то не придерживается прежнего решения сократить энергоподачу враждебной Газе. Рамоновскую политику можно было бы определить как нерелигиозный национализм: он добивается безопасности для Израиля, но не обращает внимания на религиозные или исторические святыни. Перед нами типично левая манера создания искусственных сущностей. В этом случае – «израильской нации», лишенной любых религиозных или исторических связей с еврейством. Но Рамон – человек неглупый, и вряд ли всерьез воображает себе безопасный Израиль, запертый в границах полоски четырнадцать километров шириной. Как опытный политик, он знает, что уступки только поощряют арабов к дальнейшим требованиям; они ни в коем случае не остановятся даже после разделения Иерусалима. Политика Рамона пронизана одной линией – ненавистью. И еще – острым желанием управлять и реформировать неважно что, жаждой власти. Ненависть и властолюбие – вот и вся суть левой идеи. Рамон одинаково ненавидит евреев и арабов. Он с удовольствием лишает еврейских судей их гигантской власти. Он заставляет религиозных евреев страдать за святые для них Иудею и Иерусалим. Он придумывает репрессии против арабов в Газе.

Рамон воплощает зло. Но не он один.