Демократия – это временное отклонение от нормы в политическом строе. Это не так самоочевидно, как кажется. Демократия набрала популярность в эпоху Возрождения, когда в моду вошло все классическое от искусства до политической философии. Сегодняшняя демократия имеет столько же общего с политическим строем Древней Греции, сколько Афина Милосская – с рядовой афинянкой. По современным стандартам греческая (а на самом деле афинская) демократия была самым что ни на есть тоталитаризмом: ревностная религиозность, запрет на культурные инновации, отсутствие избирательных прав у иммигрантов и даже их потомков.

В современной политической теории демократия применяется к национальным государствам, в которых все члены (граждане) имеют равное право на страну и, следовательно, равные политические права. Подобный подход не имеет ничего общего с классической демократией, в которой потомки иммигрантов могли бесчисленные поколения жить в городе-государстве и не иметь ни гражданства, ни права управлять страной и определять ее облик. Эти права были жестко закреплены за потомками коренных жителей. Классическая демократия служила сохранению культурного ядра, а не интересам теперешнего населения. Это принципиальная разница. Современная демократия служит, как считается, людям, древняя служила ценностям. В итоге вышло так, что одним и тем же словом – демократия – стали называть два совершенно разных общественных устройства с разными задачами.

Это упрощенное определение демократии и укоренилось в общественном сознании. Вместе с ним в обиход вошли два других стереотипа: равенство (насколько равны умный и глупый, красивый и уродливый?) и социальная справедливость (понимаемое обычно как равенство доходов). Как и демократия, эти понятия описывают не справедливость, а равенство – в данном случае равенство голосов. Справедливо ли это? Это зависит от определения. Я склонен понимать справедливость в терминах маргинальной полезности: справедливость есть легкая коррекция крайних проявлений естественного порядка вещей для избежания слишком сильного страдания. Этот подход и библейский, и либеральный. В Торе регулированию подвергаются только крайние ситуации: основные продукты питания для вдов и сирот, доступ к суду для иностранных резидентов, публичное нарушение религиозных обязанностей, злоупотребления монархии, необратимые травмы рабов. Либеральная теория требует, чтобы все происходило своим естественным путем, а государственное вмешательство было сведено к минимуму, только лишь для предотвращения вопиющих злоупотреблений. Эта же логика применяется к процедуре голосования или иному способу управления государством: необязательно настаивать на равенстве или универсализме голосов, достаточно того, чтобы у людей было право высказаться, когда они хотят. Необязательно голосовать каждые пять лет – достаточно иметь возможность проголосовать в любой момент, когда правительство перестает отстаивать интересы народа. Такие системы существуют. Например, в Египте люди периодически голосуют о необходимости президентских выборов. Пока большинство предпочитает стабильность необоснованным надеждам.

Крайне низкая избирательная явка в развитых странах показывает, что граждане не интересуются повседневными делами государства. Да и с какой стати они должны ими интересоваться? Даже сенаторы не читают законы, которые принимают. Одна причина – слишком большая занятость, другая – некомпетентность по мириаду вопросов, но самое главное – это чрезмерная сложность обсуждаемых вопросов. Проблемы законодательства слишком сложны для любого коллективного решения. Страны свободного мира победили плановую экономику, но, как это часто бывает, победители позаимствовали обычаи побежденных. В последние десятилетия на Западе происходит взрыв экономического регулирования, и разница с плановой экономикой лишь количественная. Любое регулирование подразумевает планирование: регулирование вводится только тогда, когда его сторонники ожидают каких-то выгод для себя. Экономическое регулирование на Западе существует с той же целью, с какой оно существовало в Советском Союзе – ради достижения определенных экономических задач. Однако Запад не распределяет ресурсы напрямую, как коммунисты, а так настраивает экономику, чтобы ресурсы сами распределялись нужным образом. Запад скрыто делает то, что коммунисты делали открыто.

Если даже самих законодателей не интересуют тонкости законодательства (а есть веские доводы в пользу невозможности разумного законодательства в сложных обществах), то от рядовых избирателей тем более нельзя ожидать, что они будут интересоваться законами и выборами.

Демократия в больших обществах не хороша и не плоха. Ее просто не существует. То, что принято называть демократией, – это правление заинтересованных групп при равнодушии большинства граждан. Говорить об их праве голоса равносильно утверждению, что каждый имеет право быть миллионером. Избиратель просто-напросто некомпетентен, у него нет необходимой информации, нет времени на формирование собственной позиции по мириаду вопросов, ну и, в конце концов, нет большого желания в этом участвовать. Равнодушие к политике вполне нормально. Во всяком случае, оно не более ненормально, чем равнодушие к футболу или балету. Тут можно возразить: футбол не влияет на жизнь людей, а денежная или военная политика влияет. Но ведь никто не голосует по ставкам рефинансирования центрального банка, а военные не выкладывают на всеобщее обозрение данные разведки. Политика не состоит из простых и очевидных решений. Рядовой обыватель не сможет подняться до уровня Бисмарка и Ришелье. Политика гораздо тоньше экономики, намного сложнее денежной политики и бесконечно далека от круга вопросов, доступных водопроводчику Джо. Очень немногие люди разбираются даже в денежной политике, а экспертов в политике вообще единицы.

Но и классическая демократия столь же неработоспособна. В ней власть быстро узурпируют классы профессиональных бюрократов и политиков. Да, эти классы не наследственны, но это не принципиально: это сплоченные группы, хорошо отличимые от массы. В социальной плоскости демократия вырождается в социализм, потому что у кандидатов есть только один способ обойти своих конкурентов или предшественников – обещать больше ресурсов тем заинтересованным группам, которые единственные за них голосуют. Жертвой этого перераспределения становится средний класс, но он слишком занят ипотекой и кредитом на образование, чтобы всерьез защищать свои интересы и бороться с хищническим налогообложением.

Правительство понимает, что избиратели хотят комфорта и безопасности здесь и сейчас, и предоставляет их в ущерб долгосрочным целям. Демократические процедуры направлены на максимизацию краткосрочных выгод и игнорирование тяжелейших последствий в перспективе. Например, так происходит, когда кейнсианские правительства пытаются выровнять циклы деловой активности: их реформы успокаивают рынок, но порождают необузданную жадность, которая со временем приводит к мегакризисам.

Вопреки распространенному заблуждению, демократические правительства агрессивны на международной арене, потому что международная политика крайне удалена от повседневной жизни рядовых граждан. Они в ней совершенно не разбираются, не могут составить о ней здравые суждения, поэтому им остается просто принять политику правительства. Политические лидеры удалены от масс и близки своим зарубежным коллегам. Лидеры любят внешнюю политику. Если что-то и ограничивает произвол правительств, то это не демократия, а экономика: расслабленные общества не любят опасные войны. Именно поэтому Америка воевала с Советским Союзом только в периферийных войнах и не бросала ему вызов напрямую.

Демократия вообще несовместима с политикой. Демократия подходит только для исполнительной власти, да и то лишь в культурно однородных обществах. В теории все замечательно: люди выражают свое мнение путем голосования, а правительство спешит исполнить это мнение. Этому идеалу мешают два обстоятельства. Политики всегда активисты: в отличие от бюрократов, они хотят не исполнять чьи-то (избирателей) мнения, а формировать их. Далее, разные группы избирателей имеют разные, часто противоречащие друг другу точки зрения, и политик может просто не знать, чье мнение исполнять. Например, президента избирают исходя из его позиции по множеству разных вопросов. Разные избиратели поддерживают разные пункты его программы. То, что большинство избирателей поддержали большое число пунктов, еще не значит, что они согласятся с любым конкретным предложением президента. Некоторые теоретики пытались решить эту проблему с помощью функционального голосования: граждане голосуют по каждому важному для них вопросу. Но и этот подход не работает, потому что перед голосованием необходимо сформулировать вопрос, на который будут отвечать граждане, а постановка вопроса – это комплексная проблема, это уже формирование общественного мнения. Если спросить население о «спасении американской банковской системы», результаты будут одни, а если о «предоставлении государственных субсидий инвестиционным банкирам» – совсем другие. Таким образом, государство просто не может не участвовать в формировании общественного мнения с нужной для себя целью.

Это вполне оправдано при теократии, когда есть ясные идеалы и высокие задачи и население правдами и неправдами заставляют их решать. Это оправдано при меритократии, когда просвещенные правители знают ответы на все вопросы и пытаются убедить население в своей мудрости. Но демократия – это нечто иное. Демократические правители не могут лгать своим избирателям даже ради их блага, точно так же как адвокат не может лгать своему клиенту, чтобы выиграть его дело. Однако ложь уже давно является краеугольным камнем демократического правления. Цензура в военное время и смещение акцентов в мирное, скрытое перераспределение через минимальную заработную плату и регулируемое здравоохранение – все это создает виртуальную реальность, очень отдаленно связанную с объективными фактами. И государство бросает на поддержание этой реальности колоссальные ресурсы: делится ценной информацией с дружественными СМИ, субсидирует дружественные заинтересованные группы, финансирует дружественных академиков, нанимает спичрайтеров и пиар-менеджеров и наслаждается репутацией мудрецов. Государство делает все что угодно, но только не исполняет желания избирателей. Оно навязывает им волю правящей элиты, а избирателей использует как пешек для легитимизации этой воли, да еще и за их счет: промывание им мозгов оплачивается их же налогами.

На самом деле людям нужна не демократия, а свобода от угнетения. Им важнее избежать значительной несправедливости, чем иметь право участвовать во всех делах государства и иметь точку зрения по всем вопросам. Они не могут иметь точку зрения по вопросам, в которых некомпетентны. Среднестатистический обыватель вкладывает в свой дом бóльшую часть средств, но при этом не разбирается в тонкостях его конструкции. Ему просто важно, чтобы дом в целом был надежный и удобный. И точно так же избирателю нужна удобная юрисдикция как таковая, а не право голосовать по ее многочисленным аспектам. И самые удобные юрисдикции как раз частные. Люди должны иметь возможность выбрать себе мини-юрисдикцию размером с город. Мы покупаем понравившийся телевизор, а не голосуем, какие модели должна выпускать фирма-производитель. Точно так же должна быть недорогая и неограниченная возможность выбора одной из многих конкурирующих друг с другом юрисдикций в виде частных общин с собственными законами. Это правильнее, чем голосованием определять, какими должны быть законы во всей стране. Юрисдикция – это конечный продукт. Если вам нравится юрисдикция Нью-Йорка, вы селитесь в Нью-Йорке. Если вам больше по вкусу консервативная юрисдикция Луисвилля, вы переезжаете в Луисвилль. Частные мини-юрисдикции не обязательно антидемократичны: какие-то из них вполне могут управляться демократическим способом.

Юрисдикция как конечный продукт – это честнее, чем нынешние псевдодемократические структуры. Сегодня избиратели просто не знают, что будут делать избранные ими политики по пришествии к власти. Часто они откровенно нарушают свои предвыборные обещания. Избиратели не знают, как избранные политики будут взаимодействовать друг с другом и разрешать конфликтующие интересы своих избирателей. В итоге исход выборов для избирателей совершенно непредсказуем. А раз так, им приходится оценивать кандидатов не по предвыборным программам, а исключительно по их личностным качествам, потому что это единственное, что они могут более-менее достоверно оценить. Вот почему на выборах так важна личная жизнь кандидатов. Это можно сравнить с ситуацией, когда человек просит своего друга купить за него телевизор. В современных демократиях такой человек выбирает симпатичного на первый взгляд друга, посылает его в магазин без четких рекомендаций, что именно покупать, и просто надеется, что его выбор окажется хорошим. В частных юрисдикциях он идет и сам покупает себе ту модель, какую хочет.