Глупо спорить о женском гиюре. Начать с того, что такого гиюра не существует вовсе. Тора ничего не говорит об обращении женщин. Есть выражение «Бог твоих отцов», но нигде нет «Бог твоих матерей». Среди еврейских праматерей были даже рабыни – наложницы Иакова, на которых он не собирался жениться. Его жены просто «дали» их ему.

Все праматери были изначально язычницами, ни одна из них формально не приняла веру. Рахиль поклонялась идолам уже после замужества – она украла идолов Лавана. Традиционное объяснение, что она хотела таким образом спасти Лавана от идолопоклонства, ошибочно: какой смысл рисковать, пряча у себя идолы, если можно их просто сжечь?

Раввины пытаются вычитать обращение в иудаизм из декларации Руфи, бабушки Давида: «Твой Бог – мой Бог». Однако это очень слабый аргумент: если вдова Руфь таким образом обратилась перед Ноеминью, тогда получается, что раньше она не была обращенной и вышла замуж за сына Ноемини, будучи язычницей.

Талмуд неслучайно не устанавливает никакой конкретной процедуры обращения: мнение женщин никого не интересовало. Женщина вышла замуж за еврея по еврейской церемонии и, стало быть, вела еврейскую жизнь.

Раввины придумали женское обращение примерно сто лет назад, когда большое распространение получили светские семьи и выход замуж за еврея уже не означал автоматическое обращение. Номинальное обращение в иудаизм ничего не меняет: такие семьи не были еврейскими, их внуки редко считают себя частью еврейского народа.

Все дело в следующем: нееврейка может вести еврейский образ жизни и рождать еврейских детей, но сама при этом так и не станет еврейкой.

Раввины разработали понятие о специфической еврейской душе, но как быть с обращенными? Очень сложно поверить, что при обращении они получают какую-то новую душу. Это отдает крещением и голубем, если вы понимаете, о чем я. Раввины решили этот парадокс, предположив, что обращенные имели еврейскую душу с рождения, но она находилась в скрытой форме. Очень сомнительно, мягко говоря.

Как любая национальность, еврейство – это кровь плюс еще кое-что. Я не готов признать чернокожих или курносых евреев. Еврейство – это еще и общая история и пережитый опыт. Я не могу считать евреем человека, родители которого помогали загонять моих родственников в Освенцим. Когда мой народ шел на смерть, его народ над ним смеялся. Самое правильное обращение не изменит простого факта: его близкие убивали моих близких. Соответственно, мы враги.

Мне очень сложно идентифицировать себя со всеми евреями. Я могу преклоняться перед рабби Кахане, но мне гораздо ближе культура Владимира Жаботинского. Там, где вырос Меир Кахане, страх был неведом. Он знал антисемитизм, но не хлебнул преследований. Ему была неведома главная особенность жизни в России, которая роднит меня с Жаботинским, – всепроникающий страх, когда тебе приходится собирать все свое мужество и волю, чтобы просто ходить выпрямившись. Для Меира Кахане антисемиты – это преступники, достойные наказания. Для меня же (и я уверен, что для Жаботинского тоже) они – часть системы. Они хозяева в своей стране, на их стороне истеблишмент, а мы, евреи, живем здесь лишь потому, что власть сейчас запрещает им нас убивать. Для Кахане антисемит нечто вроде грабителя, борьба с ним есть акт гражданской справедливости. Для нас борьба с антисемитизмом была восстанием, нашей войной Маккавеев. Большинство евреев не утруждают себя такими хлопотами и ассимилируются. Некоторые просто игнорируют проблемы – принимают обиды и оскорбления антисемитов и прячутся в компаниях с толерантными нееврейскими друзьями. Даже худшие из антисемитов имели друзей-евреев. Очень немногие из нас научились задушить страх и высоко поднять голову. Каждый раз, когда мы расправлялись с каким-нибудь евреененавистником, мы как бы повторяли подвиг Еврейского легиона Жаботинского, который при всей своей некомпетентности являл пример самоубийственной храбрости. Никакой обращенный никогда не поймет этого, не переварит ежедневные оскорбления и преследования, которые у нас стали стойкостью и мужеством. Внутри, это все тот же еврей гетто с той же впитанной с молоком матери боязнью неевреев, однако на этот раз он закован в бронежилет несокрушимой воли, устойчивости и самоконтроля. Он не храбр, но научился душить свой страх. Он ведом не импульсами, а чувством долга. Это его вторая природа, потому что он с детства усвоил: он не такой, как все, и чтобы выжить, нужно быть лучше всех. Каждое мгновение жизни ты должен бороться, чтобы быть лучше их во всем, иначе они тебя просто растопчут.

Не так много лет отделяют мое поколение от лагерей смерти, однако я хорошо понимаю выживших, когда они рассказывают, как испытывали глубочайшую благодарность к тем немногим немцам, кто не бил их. Я тоже не раз чувствовал благодарность и расположение к людям только за то, что они не питали антисемитских чувств. Я помню, как еще в России ребенком я заочно симпатизировал армянам, которых тогда еще не встречал лично, потому что в еврейских общинах они были известны как лишенные антисемитизма. Антисемитизм был для нас нормой, мир был разделен на две части: «мы» и враждебные нам «они». Их ненависть и наш изоляционизм были естественным порядком вещей. Какой обращенный может понять и прочувствовать все это?

Западный человек может поселиться в центральной Африке, но никогда не станет ее коренным жителем. Его детские воспоминания, весь его жизненный опыт будут радикально отличаться от воспоминаний и опыта африканцев, которые поколениями борются за выживание. Точно так же и неевреи могут присоединиться к еврейскому народу, но никогда не станут евреями.

Мы приветствуем неевреев, перешедших в иудаизм. Они привносят в нашу среду нормальность; они бесстрашны, потому что они не прошли через наш страх. Они могут растить прекрасных еврейских детей. Но давайте не будем обманывать себя, называя их евреями.

нет никакого гиюра